ДД

Коммунизм уже на горизонте

2008-09-13T09:20:15Z

Вот тут: http://community.livejournal.com/communist_sf/22739.html один молодой человек (очевидно, коммунист) написал рассказ о том, как в СССР построили коммунизм. Рассказ небольшой, но читать его необязательно, так что я перескажу вам сюжет.
31 декабря 1979 года Брежнев объявил, что в стране построен коммунизм, и с 1 января отменяются деньги, и всё становится бесплатным. От каждого по способностям - каждому по потребностям. То есть, не то, чтобы до того была проведена какая-то подготовка, экономика была спасена от краха, и повёрнута в конце 60-ых в другую сторону, и т.д. А просто - ррраз - и настала благодать. И Валерия Ильинична Стародворская жрёт икру вёдрами, ругая власти, а шпионы из ЦРУ не могут понять, куда делись голодные бунты. В чём секрет? - спросите вы. А всё очень просто, отвечает автор. Просто люди (даже воры-грузины из города Гори) берут ровно столько, сколько им нужно, и совестливо опасаются взять лишнее - ведь может быть, это понадобится кому-то, кроме них? А почему вдруг люди стали такими хорошими? - спросите вы. А тут автор делает хитрые ленинские глаза с прищуром, и скромно умолкает. Мол, и так всё понятно. Коммунизм же, ёпта!

Я думаю, что если бы Брежнев действительно объявил коммунизм, то хроника событий была бы несколько иной, чем описано у многоуважаемого автора.
31 декабра 1979 - Брежнев объявляет коммунизм.
1 января 1980 - ничего не происходит, все отсыпаются после праздника и переваривают услышанное.
2 января 1980 - в магазинах разобрали ВСЮ водку и ВСЕ табачные изделия, вывозят самосвалами (где она есть).
3 января 1980 - начались табачные бунты.
4 января 1980 - стало большинство промышленных предприятий страны, люди требуют водки вместо работы.
5 января 1980 - бунты стали переходить в столкновения с милицией, в отдельных регионах вводятся внутренние войска.
6 января 1980 - началась гражданская война.
7 января 1980 - кто-то нажал на "красную кнопку". СССР прекратил своё существование. Физически.

На самом деле многоуважаемый автор немного переоценил свои силы. Его рассказ - типичное рассуждение на тему "если все люди в принципе хорошие, почему мы до сих пор не живём в раю на Земле?" Старый детский вопрос, из разряда "почему ветер дует?" и "почему из синих таблеточек получаются мальчики, а из розовых - девочки?"
Дело ведь здесь не в том, что "людскую породу, мол, невозможно улучшить". Просто автор, сам того не заметив, ступил на очень сложную и, по случайному стечению обстоятельств, хорошо знакомую лично мне стезю - теорию фундаментальной человеческой мотивации. Зачем живёт человек? Зачем он шевелится, двигается, что-то делает и т.д.? Почему, едва рождаясь на свет, человек не впадает в смертую апатию, и не пребывает в бездействии, пока не исчезнет с лица земли, как компьютер, который завершил работу всех программ?
А очень просто. Потому что у человека есть первичные потребности. 1. Выжить. 2. Продолжить род. И уж коммунисты-то, извечные богоборцы, должны это понимать. Из этих первичных потребностей рождаются вторичные потребности, и с тысячелетиями социальной эволюции у приматов они всё больше и больше усложняются. Сюда входят, например:
- быть доминирующей особью своего пола в популяции;
- оплодовторять всех пригодных для этого женщин (у мужчин) и быть оплодотворённой лучшим из доступных мужчин, препятствуя оплодотворению им других женщин (у женщин);
- работать как можно меньше, подвергаясь риску как можно меньше, и при этом делать "запасы", как можно более обширные.
Последняя комплексная потребность является базой для трёх фундаметальных (первичных, биологически) человеческих чувств, которые являются главными грехами человечества: это лень, страх и жадность. Обычно у каждого человека доминирует какое-то одно из них, и, чтобы быть нормальным (читай "адаптивным") человеком, ему необходимо каждый день заставлять себя: заставлять себя не лениться, заставлять себя не бояться, или делиться и отдавать (впрочем, жадность - самый страшный из первичных грехов, потому что зачастую позволяет человеку быть адаптивным, даже не борясь с ним). Но для того, чтобы с ними бороться, человеку нужна более сильная мотивация.
Вы улавливаете мою мысль?
То есть, для того, чтобы побороть, например, лень, человеку нужна серьёзная мотивация, типа "Жрать нечего. Не будешь работать - будешь голодать". Если же у человека есть возможность не голодать, при этом не работая, ей немедленно воспользуются почти все люди, у которых главным грехом является лень (я - в том числе). То же самое со страхом, и уж совсем всё скверно с жадностью. (Я знаю, что сейчас мне будут рассказывать о совести, и это разговор ещё минимум часа на три. Если отвечать коротко, то совесть - то есть интериоризация или ритуализация моделей поведения родителей или других моральных авторитетов без понимания буквального смысла этих действий - это психическое образование куда более молодое, чем лень, страх или жадность, оно встречается уже только у птиц и млекопитающих, в то время, как три базовых "греха" - даже у инфузории-туфельки).

Помимо этого, у меня есть ещё по меньшей мере два ножа в спину ~~революции~~ концепции "от каждого по способности - каждому по потребности".

Первый - это вопрос о "способности" к так называемому "низкому" труду - то есть грязному, физическому, низкоквалифицированому. Я уж не говорю о труде квалифицированом, но крайне опасном и происходящем в чудовищных условиях. Романтику от коммунизма (в том числе и автору рассказа) неплохо бы поработать годик на сталелитейном заводе, или ГРОЗом на шахте. Есть масса работ, которые люди выполняют ТОЛЬКО потому, что им за это хорошо платят, и ни по какой другой причине. Лозунг "от каждого по способностям..." может жить в сообществе писателей и композиторов, но не в реальном мире, где градообразующими предприятиями являются, увы, не филармонии, а машиностроительные заводы. Никакой "способности" к этой работе человек иметь не может, и никто не будет добровольно лезть в шахту, рискуя своей жизнью, работая в жуткой жаре, в кромешной тьме, с пылью, забивающей лёгкие, и камнями, сыпящимися тебе в глаза, при том, что ты можешь получить всё, что тебе нужно (ему, одежду, машину и т.д., как в рассказе), занимаясь любой другой работой - гардеробщиком в театре, например. Таким образом, как только начнётся коммунизм (даже если опустить тот факт, что большинство людей просто не будет работать, допустим, что у них "совесть"), со всех тяжёлых, вредных и опасных работ начнётся естественный отток рабочих рук в сторону работ лёгких, простых и неопасных. Ни один человек, какая бы у него ни была совесть, не будет рисковать счастьем своей семьи, и лезть в шахту, где риск не вернуться домой после смены выше, чем у поражных, если можно заниматься другой работой, и не надо думать о том, как прокормить семью. Как вы привлечёте людей к труду ассенизатора в канализации, где надо плавать в дерьме, если не пообещаете ему каких-то дополнительных благ (то есть денег)? Как вы заставите людей тягать баграми слябы по конвееру при температуре воздуха в 50 градусов и снопами стальных искр, любая из которых может выбить тебе глаз, если всё, что ему нужно - бесплатно? Только под дулом автомата, чёрт возьми. И вот, похоже, мы и вернулись к модели коммунизма от Тухаческого, о которой писал Суворов в "Контроле": от каждого по способностям, каждому - по миске баланды и кружке чая. И всё это за высоким забором. Вся страна - один большой лагерь строгого режима.

И второй нож - это уж совсем вопрос диалектики. Если от каждого мы берём по способности, а даём не по труду, а по потребности, то неизбежно возникнут перекосы. То есть, один человек может пахать, как вол, и есть в день стандартную порцию обеда (при этом хорошо себя чувствовать). А другой страдает ожирением (не из-за обжорства, а из-за скверного метаболизма), и работать он может лишь в два раза меньше, а есть ему нужно в два раза больше. Любому человеку, какая бы у него ни была совесть, и забота о ближнем, свойственно чувство справедливости. А при такой постановке вопроса (от каждого по способности - каждому по потребности), основными производителями будут сильные и умные, а основными потребителями - толстые и жадные. Никому не будет дела до комплекции твоего тела, если ты способен сам его прокормить, то есть получаешь ПО ТРУДУ. Но получая ПО ПОТРЕБНОСТИ, если они у тебя превосходят потребности других, ты тогда, наверное, должен и работать больше, чем другие, разве нет?..
То есть, рано или поздно, должен установиться баланс не между доходами и потребностями, а доходами и трудом. Иначе существующую систему большинство проживающих в ней людей будет осознавать, как несправедливую. А в сущности это и есть то, что мы имеем сейчас. Твой труд измеряется в деньгах. И потребности измеряются в деньгах. То есть мы вернулись туда, откуда начали.
Рыночная экономика как раз и является системой, позволяющей установить естественный баланс между всеми участниками, и распределять труд, и материальные блага в соответствии с вложенным трудом. Естественно, есть такие усложняющие штуки, как коррупция и ложь - но эти штуки не зависят от строя или типа экономики, это болезни любого общества, и капиталистического, и коммунистического.

Мораль: используй то, что под рукою, и не ищи себе другое. Добрые дела можно делать и в этом обществе, не дожидаясь коммунизма.
А пошлые ремарки в сторону Новодворской выдают только низость и глупость автора. И ничего более.

По просьбе друзей.

2008-08-28T06:53:47Z

Вот тут хорошие люди просят вогнать постинг в топ. Помогаю. Цитирую.
http://ibigdan.livejournal.com/3761905.html

О помощи братьям, пострадавшим от войны.

2008-08-14T08:59:20Z

ХВАТИТ ПИЗДЕТЬ! ЛУЧШЕ ПОЙДИ В МАГАЗИН, И КУПИ ЧТО-НИБУДЬ ГРУЗИНСКОЕ!
Вино, например. http://korrespondent.net/world/553729 Или, там, Боржоми.

ЗЫ: Это я не к тому, что я поддерживаю один народ против другого. Если вы знаете хоть какой-нибудь осетинский товар - пойдите в магазин, и купите его тоже. Но я не слышал, чтоб Осетия производила что-то, кроме конфликтов. Если вы знаете - поделитесь.

Про политику.

2008-05-27T10:00:19Z

Извините, что я опять про политику, но это важно.

ЧТО, БЛЯТЬ, В САМОМ ДЕЛЕ ТВОРИЛОСЬ СО СМИ НА ЭТИХ ВЫБОРАХ??? МЫ ЧТО, ОПЯТЬ ВЕРНУЛИСЬ В 2004 ГОД???
Вот некоторые соображения самих журналистов:
http://korrespondent.net/opinions/470866
http://pravda.com.ua/news/2008/5/27/76557.htm
http://www.telekritika.ua/media-suspilstvo/view/2008-05-23/38582
БЛЯТЬ, НА ЧТО ЭТО ПОХОЖЕ?!

У меня сейчас ощущения, какие были осенью 2004го. То есть, что делать - непонятно, в одиночку бороться бессмысленно и не с чем, но если кто-то позовёт на площадь - я пойду.
Жаль только, что звать уже, кажется, некому и некуда. Страна практически осталась без общественных лидеров, вызывающих хоть каплю уважения...

Экранка, № 78

2008-04-01T10:31:07Z

Сказки туманной луны после дождя (1953)
Кендзи Мидзогути

Рубрика "Дуплет":
ДЖАНГО (1966, Италия - Испания). Режиссер: Серджио Корбуччи.
СУКИЯКИ-ВЕСТЕРН: ДЖАНГО (2007, Япония). Режиссер: Такаши Миике.

Рубрика "Новое":
ИСТОРИИ ЮГА (2006, США - Франция - Германия). Режиссер: Ричард Келли. В ролях: Дуэйн "Скала" Джонсон, Сара Мишель Геллар, Джастин Тимберлейк, Кристофер Ламберт.
ДЖУНО (2007, США - Венгрия - Канада).
18-14 (2007, Россия).
СПАЙДЕРВИК: ХРОНИКИ (2008, США).
РОКОВОЙ ГОРОД (2007, Канада - США).
ПАСТУХ (2008, США). В гл. роли: Жан-Клод Ван Дамм.
СТРАЖ (2008, Россия). Фильм Владимира Путина. Режиссер-консультант: Тимур Бекмамбетов.

Рубрика "Избранное":
25-Й ЧАС (2002, США). Режиссер: Спайк Ли. В ролях: Росарио Доусон, Эдвард Нортон, Филипп Сеймур Хоффман.
РАКОВИНА И СВЯЩЕННИК (1926, Франция)
КИТАЯНКА (1967, Франция). Режиссер: Жан-Люк Годар.
АНДАЛУЗСКИЙ ПЕС (1929, Франция). Режиссер: Луис Бунюэль.

Рубрика "Разное":
АНДАЛУЗСКАЯ КОШКА (2002, Франция).
ДЬЯВОЛЬСКИЙ ДОКТОР Z (1966, Франция - Испания). Режиссер Хесус Франко, по сценарию Жана-Клода Каррьера.
ДЖАНГО, СТРЕЛЯЙ! (1967, Италия - Испания).
ДЖИПЕРС КРИПЕРС (2001, США).

Потерянные детские книги.

2008-03-04T14:32:56Z

Как-то, читая в тырнете очередной ностальгический сайт (по-моему, это был «Энциклопедия нашего детства » о тех, кто родился между 76 и 82 - я попадаю в эту категорию), я обратил внимание на то, как живо народ вспоминает какие-то интересные книжки, или даже не книжки, а часто просто публикации в журналах, которые очень понравились, но с тех пор их нигде нельзя найти. Я задумался о том, что я помнил из Советского Союза - и оказалось, что у меня в памяти также остались смутные образы из хороших текстов, ни названий, ни даже содержания (иногда) которых я уже не помню. И я полез в тырнэт чиста паискать – может чего отыщется.

Я постарался найти ссылки на тексты в сеты онтырнэт, так как, ясен хуй, отсюда их легче всего извлекать. Если какой-то линк перестанет работать, спрашивайте текст, я посмотрю, чем смогу помочь. Любую помощь в поиске того, что я не нашёл, соответственно, приветствую. (Все тексты, разумеется, собственность их хозяев, и так далее).

Итак, из моей головы были извлечены следующие обрывки:

1. Три банана.

Ну тут, собственно, нехуй искать. Одна из самых известных детских книжек, писанных современниками (по ней даже мультик был знаменитый), оказалась на поверку вообще не советской, а чешской креатурой.
Автор – Зденек Слабый
Название – Три банана, или Пётр на сказочной планете.
Линк – http://bookred.ru/books_113778.html
Впечатления от перечитывания сейчас – детская. Сильно дидактичная, особенно все эти «сколько будет дважды два – полтора землекопа», и обилие детского бессмысленного сюра. Незачёт, увы. Светлые детские воспоминания иногда подводят.

2. О парне, который за спичками ходил.

Эту книжку ищут очень многие, но не могут найти (хотя она есть в сети), в основном потому, что допускают типичную ошибку: они набирают в поисковике «Как Савушких ходил за спичками». На самом деле фамилия героя не саВушкин, а сАУшкин.
Автор – Борис Ряховский
Название – Как Саушкин ходил за спичками
Линк – http://savushkin.spb.ru/content/view/25/1/
Впечатления от перечитывания сейчас – очень хорошо. Под стать «Маленькому принцу» Экзюпери, только с отличной иронией, которой французу так не хватало. Хороший стиль, оригинальное мышление, богатая фантазия, интересные метафоры и аллюзии. Зачот.

3. Про Карлу, мальчика со сменными лицами

Кроме фразы о «мальчике со сменными лицами» я помнил ещё про плесень, из которой делали сыворотку, чтобы превращать мирных граждан в безмозглых послушных солдат. Найти было не так уж просто, но и не очень сложно.
Автор – Андрей Нуйкин
Название – Посвящение в рыцари. Сказочная повесть для подростков любого возраста.
Линк – http://www.fenzin.org/book/9635
Впечатления от перечитывания сейчас – неплохо. Но слишком уж яркие у меня были из детства воспоминания, очень хотелось, чтобы повесть оказалась ниибическим шедевром, а она оказалась шедевром просто. Видны кое-какие огрехи, да и «сейчас так уже не пишут», но при этом нашёл массу вкусного, чего в детстве оценить не мог ввиду необразованности. Зачот.

4. Неспешный детектив про шапки из собачатины.

Не смотря на то, что по фразе, отложившейся у меня в памяти – «неспешный детектив» - найти автора и название оказалось очень несложно, выловить в сети сам текст практически нереально, вероятно, потому, что повесть неоднократно переиздавалась, и новое переиздание должно выйти вот-вот, на днях.
Автор – Марина Москвина
Название – Не наступите на жука. Неспешный детектив.
Вот тут вроде бы есть линк на повесть, который приводит на страницу «анноун хост». Столь упорное отсутствие текста в тырнете чертовски странно, тем более, что почти все остальные публикации Москвиной можно найти без труда, посмотрите хотя бы этот список.
Так или иначе, а если книга издаётся и переиздаётся, значит считать её «потерянным детским воспоминанием» нельзя. Все, кому интересно – бегом в книжный магазин. Нечего по интернету шастать! (книгу я не перечитывал, поэтому свежие впечатления не публикую).

5. Про парней, которые летали на суднуке, и перелетали через какое-то море.

Больше никаких подробностей не помню, поэтому текста не нашёл. Если кто-то может сообразить, что это может быть за воспоминание – скажите, плиз.

6. Про камыши.

Это не моё воспоминание, а моей жены. Вообще ничего толком не помнит, помнит, что детская книга, и публиковалась то ли в «Мурзилке», то ли в «Пионере». Действие там происходило в каких-то камышах, и это единственное, что она запомнила, кроме того, что книжка ей понравилась. Надежды мало, но если вдруг кто-то опознает – дайте знать.

Если у вас есть какие-то ваши затёртые детские воспоминания, и вам хотелось бы, чтобы ваши дети тоже прочли что-то прикольное, что вы уже не знаете, как и отыскать – пишите. Вместе поищем.

Если вы правообладатель какой-то из этих вещей – то преследуйте тех, кто выкладывает тексты, а не тех, кто даёт ссылки :-)

Если вы автор какого-то из текстов – то большое вам человеческое спасибо. Благодаря вам моё детство и отрочество стали чуть более светлыми и весёлыми.

Обращение к Юлии Тимошенко украинских болельщиков.

2007-12-21T12:04:36Z

Уважаемая госпожа Премьер-министр!

Пишет Вам украинский болельщик Диас от лица всех украинских болельщиков (надеюсь, они меня поддержат). Вчера, в вашем телеобращении к нации, Вы сказали дословно следующее:
"Мы способны ... достойно провести Евро-2012, а, возможно, и выиграть его",
причём последнюю фразу произнесли с хитрым леинским прищуром. Вы много ещё чего говорили, но все те слова, признаться, прошли мимо нас, украинских болельщиков, а эти задели за живое.

Дорогая Юлия Владимировна!
Зная Ваш характер, ваше умение переть, как танк, сквозь любые преграды, зная, что если вы что-то ставите себе целью, то никогда не сворачиваете, пока не получите желаемого, зная, что ни стены СИЗО, ни железные занавесы, никакие иные преграды не помешают вам сделать то, что вами задумано, даже если кто-то должен будет ради этого умереть, мы очень просим Вас:
ПОСТАВЬТЕ СЕБЕ ЦЕЛЬЮ ПОБЕДУ УКРАИНЫ НА ЕВРО-2012.
Не надо давать нам никаких обещаний, потому что мы - украинские болельщики - как психически здоровые люди, не верим в обещания политиков. Но просто поставьте себе это в качестве цели, и идите к ней так, как вы умеете. Потому что если победа нашей команды на Евро-2012 будут вашей - вашей личной - целью, я уверен, что ни отсутствие тренера, ни даже скоропостижная кончина всей команды в полном составе не сможет помешать достижению результата.

Очень просим. Очень хочется увидеть победу украинской сборной на Евро.

Адрес: на деревню, тёте премьеру. (подумав, добавляю) Юлии Владимировне.

Подписи - см. в комментах.

Открытый ответ Сергею Лукьяненко на его постинг о присуждении Роману Шухевичу звания Героя Украины

2007-10-31T09:54:44Z

Две недели назад президент Украины Виктор Ющенко посмертно присудил звание Героя Украины главному командиру Украинской Повстанческой Армии Роману Шухевичу, что вызвало веер разнообразных реакций в среде отечественной и российской, так сказать, интеллигенции. Среди прочего Сергей Лукьяненко, известный писатель и сценарист, написал довольно театральный постинг в стиле «Было: Сталин – отец родной, а стало: Сталин – душегуб-мучитель». Под этот постинг тут же сбежалось невероятное число крикунов из обоих лагерей, которые, надеюсь, к этому моменту уже успокоились, а потому я могу писать, не опасаясь каких-то бурных реакций. Моё лично отношение к Сергею, как к человеку, в своё время существенно ухудшилось в связи с его однозначным и достаточно жеманным осуждением Апельсиновой революции на Украине, а также участием в разборках по поводу того, является ли Украинский язык языком, или диалектом Русского. Но оно (моё отношение) здесь значения не имеет. Я написал этот ответ с единственной целью: чтобы постараться беспристрастно (насколько это возможно) порассуждать на заданную тему, и если не найти истину (на трёх страницах это невозможно сделать), то хотя бы наметить рациональные подходы к проблеме.

Вообще, сама по себе тема Организации Украинских Националистов, Украинской Повстанческой Армии, личности Степана Бандеры, и уж тем более взаимоотношений между этими субъектами, Советской властью и их участии во Второй Мировой Войне, настолько сложна и заполитизирована, что разобраться в ней почти невозможно. Любая аргументация немедленно навешивает на тебя определённый ярлык, и скатывается в кидание какашками по принципу «сам дурак». Слишком многие люди при упоминании этой темы становятся вообще невменяемы, видимо, каким-то загадочным образом решив, что смерть их отцов и дедов на полях сражений даёт им право навешивать те ярлыки, какие им хочется, на того, кого им захочется, и поднимать крик о «ревизии истории» и «новой фашистской угрозе». И лишь это странное, непонятно откуда берущееся чувство уверенности в себе при игнорировании элементарных доводов разума мешает им понять, что истории, как таковой, давно уже нет. Есть множество историй – собственно, у каждого своя – которые дают той или иной политической или общественной силе претендовать на те или иные блага или преференции (именно поэтому беспристрастного разговора здесь не может получиться априори). Однако есть факты. И если прояснить для себя их последоватеность и степень достоверности, то можно будет, как минимум, сложить собственное, более или менее адекватное, представление о том, что на самом деле произошло.

Сразу хочу оговориться, что я вообще не считаю историю – какой бы она ни была – основанием для каких-либо решений в сегодняшней политической, экономической или общественной жизни. Я считаю, что все решения, которые принимаются сегодня, должны исходить исключительно и только из реалий сегодняшнего дня. Соотстветственно, жили или нет чучмеки на территории современных чучмаков, или наоборот – не имеет никакого значения для того, какому государству должна принадлежать чечмекская автономная область, или с кем чичмастан должен сегодня воевать. Любой интерес к истории, по моему мнению, является исключительно теоретическим, и служит только образовательным целям – но никак не имеет права влиять на политику и/или экономику. Не считая того, что это попросту разумно, это ещё и позволяет нам оторваться от каких-то личных обид и пристрастий, и попытаться посмотреть на всё с сугубо академической точки зрения.

Итак: начнём с того, что нас интересует. Разговор начался с присуждения Виктором Ющенко звания Героя Украины Роману Шухевичу. Соответственно, если мы хотим чего-нибудь выяснить из истории в данный момент – то это ответить на вопрос «Достоин ли Роман Шухевич присуждения звания Героя Украины». Здесь, как у любого вопроса, есть два аспекта: позитивный и негативный. Позитивный – это то хорошее, что было сделано Романом Шухевичем, и, соответственно, позволило считать его человеком, «внесшим особый вклад в национально-освободительную войну», то есть, другими словами, «наработал ли вообще этот парень на Героя Украины?» Негативный аспект – это то плохое, что сделал Роман Шухевич (естественно, он был не святым), что может помешать считать его человеком, достойным звания, другими словами «не сделал ли он чего-то такого, что невозможно искупить никакими хорошими делами?»

Если я правильно понял, позитивный аспект не обсуждается, ибо по нему нет особых разногласий. Конечно, есть разные мнения относительно того, благом или нет в принципе была борьба за независимое украинское государство. Однако тот факт, что УПА боролись за суверенную Украину, и что в этой борьбе определённую (читай: значительную) роль сыграл Роман Шухевич, я думаю, оспаривать не будут ни сторонники, ни противники (а если будут, тогда мы всегда сможем вернуться к этому вопросу, и рассмотреть его под лупой, или даже под микроскопом). Другими словами: на Героя Украины Шухевич наработал. В конце концов, это внутреннее дело Украины, какой размер вклада в украинскую государственность считать достаточным для присводения тех или иных званий, или награждения орденами и медалями.

То есть мы сейчас сосредоточимся на аспекте негативном: какие поступки совершал в своей жизни, и своей трудовой/боевой биографии Роман Шухевич? Не было ли среди этих поступков таких, которые однозначно ставили бы Шухевича в ряд с военными преступниками и/или извергами, тиранами и прочими нехорошими людьми, автоматически делая его недостойным любых званий и наград? Не совершал ли он военных преступлений, преступлений против человечности и так далее?

Думаю, никто (ни противники, ни сторонники) не станет спорить с тем, что Роман Шухевич совершал противоречивые поступки. Во-первых, он воевал, а значит автоматически убивал людей – как минимум солдат вражеской армии. Наверняка, он не брезговал добровольно-принудительным призывом солдат в свои войска: хоть я и не знаю этого наверняка про УПА, но в то время это было нормально для любой армии. Наверняка также он позволял себе мелкие (или даже крупные) экспроприации чужого имущества: как минимум еды и одежды, что в то время было единственным способом выжить для любых партизан, да и вообще было в порядке вещей у любой армии. Всё это в той или иной степени неприятные вещи, но на них можно закрыть глаза, ибо во-первых, таковы были законы времени, а, во-вторых, ни одно из этих деяний не является в условиях военного времени серьёзным преступлением в собственном смысле слова.

Однако, ограничивался ли Роман Шухевич только этим? С точки зрения простой юридической логики (так называемой «презумпции невиновности») мы должны автоматически считать, что никаких других преступлений за ним не водилось до тех пор, пока не доказано обратное. А в случае, если обратное доказано, мы должны считать, что он совершал только то, что доказано. Это очень важный момент! Один из самых страшных аргументов в исторических спорах – «раз он кошку за хвост дёрнул, значит и еврея мог убить!» Страшных потому, что таким образом спорящие стороны автоматически применяют презумпцию невиновности «для своих» и презумпцию виновности «для чужих», хотя в действительности подход должен быть одинаковым. Итак: презумпция невиновности. Это единственный оправданный подход как в юриспруденции, так и к истории, особенно столь сильно заполитизированной.

Пытаясь разыскать в разных местах (в том числе и в различных одиозных изданиях) свидетельства какой-то вины УПА и лично Шухевича в страшных деяниях, я раз за разом натыкаюсь на, скажем так, «львовский эпизод» - то есть еврейские погромы, и массовые убийства польской профессуры Львовского университета, которые имели место в первые дни после захвата Львова вермахтом. Именно этот эпизод описываете и Сергей Лукьяненко в своём постинге. Поэтому о нём мы и поговорим, но сначала, чтобы было ясно, что этот эпизод представлял собой, и какое место занимал в общей череде событий, надо восстановить легковерифицируемую «общую часть», то есть простые факты, с которыми не спорит ни одна из сторон (если какой-то из них по какой-либо причине будет подвергнут сомнению, это можно будет отдельно обсудить).

Итак, ОУН и Роман Шухевич до Второй Мировой войны:
- Роман Шухевич родился в 17.07.1907 во Львовской области в семье уездного судьи;
- ОУН была организована в конце января – начале февраля 1929 на первом конгрессе украинских националистов в Вене, одним из первых её членов стал 22-летний Роман Шухевич;
- В тридцатые годы в Польше (на территории которой в основном развивала свою деятельность ОУН) начались гонения на ОУН, эта организация и целый ряд других украинских национальных организаций были запрещены, целый ряд её деятелей (включая Степана Бандеру) были арестованы; с 1934 года Роман Шухевич был заключённым различных концентрационных лагерей и тюрем, он был амнистирован в 1938;
- В 1938-1939 годах Роман Шухевич поддерживал независимую Карпатскую Украину, в марте 1939 Карпатскую Украину оккупирует Венгрия, и Шухевич бежит в Польшу;
- В 1939 году (после раздела Польши) произошёл наскол ОУН на две фракции по принципу опоры на Германию («старая ОУН») и собственные силы («молодая ОУН»). Старо-оуновцев возглавил Мельник (с 1940 года – ОУН (м)), младо-оуновцев – Бандера (с 1941 – ОУН(б)). Роман Шухевич с тех пор считается бандеровцем;
- Весной 1941 ОУН (б) достигли договорённости о создании в рамках Вермахта подразделения украинских националистов, задачей которых было бы воевать на территории Украины против Советской власти. Был создан «Легион Украинских националистов», в составе которого былы образованы батальоны «Нахтигаль» («Соловей») и «Роланд». Командиром батальнона «Нахтигаль», состоявшего по разным данным из 330-800 человек, был Роман Шухевич.
- В июне 1941 года, после нападения Германии на Советский Союз, батальон «Нахтигаль» (в составе полка вермахта «Бранденбург 800») под командованием Романа Шухевича (с немецкой стороны руководство осуществлял обер-лейтенант Альбрехт Герцнер, офицер связи – обер-лейтенант Теодор Оберлендер) входит на территорию Украины.

Это те факты, которые, если я правильно понял, достаточно ясно и прозрачно верифицируемы, и не вызывают сомнений. Расхождения возникают по вопросу подготовки и принятия присяги бойцами «Нахтигаля» - в одних источниках указывается, что «Нахтигаль» присягал народу Украины, в других – лично Гитлеру. Я думаю, истину здесь принципиально возможно установить, однако во-первых, сделать это сложно, а во-вторых, принятие какой угодно присяги само по себе не является преступлением, а потому и останавливаться на этом я не вижу смысла.

«Львовский эпизод», который инкриминируется Шухевичу, состоял, на деле, из нескольких эпизодов, среди которых можно выделить два основных:
- «Убийство львовских профессоров» - то есть арест и последующий расстрел в ночь с 3 на 4 июля по разным данным от 25 до 50 преподавателей Львовского университета (и членов их семей), в основном, польского происхождения;
- «Еврейский погром» - массовое убийство евреев в начале июля 1941 года.

Большая часть сетевых источников, в которых указывается на участие батальона «Нахтигаль» в убийстве евреев и польских профессоров (то есть которые должны представлять «доказательства по делу») пестрят невероятным числом ошибок и разнобоя в датах и последовательности событий. Так или иначе, а более или менее стабильной (не вызывающей разногласий, к тому же, легко верифицируемой) фактологией является то, что вермахт вошёл в город 30 июня (соответственно, до этого времени Шухевич во Львове не мог ничего совершить физически, находясь на действующей воинской службе), а полк «Брандербург 800» (и «Нахтигаль», как его составная часть, естественно, тоже) выдвинулся из города 7 июля, и 14 июля прибыл в Проскуров, где было изменено подчинение первого батальона «Бранденбурга» - он перешёл под контроль альпийской охранной дивизии. Это чрезвычайно легко устанавливается по данным о движении немецких войск, которые можно найти практически где угодно (например, в следующих книгах: Helmuth Später «Die Brandenburger - Eine deutsche Kommandotruppe zbv 800», München, 1982 (ISBN 3-922128-05-X), James Lucas «Kommando - German Special Forces of World War Two», London, 1985 (ISBN 0-85368-707-2), Eric Lefèvre «Brandenburg Division - Commandos of the Reich», Paris, 2000 (ISBN 2-908182-73-4). А 13 августа «Нахтигаль» вообще был отозван с фронта (этот факт, насколько я понял, также сомнений не вызывает). Таким образом, «на всё про всё» у «Нахтигаля» было во Львове 7 суток – времени, впрочем, вполне достаточно даже для того, чтобы весь город тупыми ножницами вырезать, да ещё и с пригородами.

Верифицировать данные о действиях «Нахтигаля» во Львове поначалу казалось чрезвычайно сложно. В поисках более или менее адекватных источников я наталкивался в основном на две группы мнений:
- мнения российских и украинских противников ОУН, утверждавших, что ОУН принимали участие в убийстве львовских профессоров и истреблении евреев, потому что ВСЁ говорит в пользу этого факта, и
- мнения украинских сторонников ОУН, утверждавших, что такого не может быть, потому что такого не может быть никогда.
Первые в качестве аргументов приводили воспоминания различных свидетелей, видевших своими глазами, как бойцы «Нахтигаля» и лично Шухевич убивали мирных жителей. Вторые также приводили показания свидетелей, и показания непосредственно бойцов «Нахтигаля».

Обе группы мнений мною решено было проигнорировать, как явно пристрастные. Соответственно, искать следовало зарубежные источники, причём, желательно, максимально удалённые географически и ментально, и при этом заслуживающие доверия, то есть в идеале – решения судебных или приравненных к ним инстанций. И начать при таком подходе следовало не с «Нахтигаля» (жизнь которого, как я думал, задокументирована за пределами бывшего СССР весьма слабо), а с инкриминируемого факта: то есть с истребления евреев и убийства профессуры во Львове.

И здесь меня ждала неожиданная удача. Оказывается, мало того, что этот факт был рассмотрен на Нюрнбергском трибунале, само по себе «дело Нахтигаля» получило достаточно широкую огласку и стало предметом нескольких юридических процессов. Дело в том, что Теодор Оберлендер, служивший в «Нахтигале», как офицер связи (представитель немецкого командования), бывший профессор Кенигсбергского университета, с 1954 по 1960 годы занимал в правительстве Конрада Аденауэра пост министра по делам переселенцев, беженцев и жертв войны. Именно этот факт послужил тому, что вся история львовских зверств была своевременно расследована.

Итак, по порядку.

На Нюрнбергском процессе «убийство львовских профессоров» удостоилось отдельного упоминания. Вот цитата из документов Нюрнбергского трибунала:

ИЗ СООБЩЕНИЯ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ КОМИССИИ О ЗЛОДЕЯНИЯХ НЕМЦЕВ НА ТЕРРИТОРИИ ЛЬВОВСКОЙ ОБЛАСТИ
[Документ СССР-6]
...Отряды гестаповцев еще до захвата Львова имели составленные по указанию германского правительства списки виднейших представителей интеллигенции, предназначенных к уничтожению. Тотчас же после захвата города Львова начались массовые аресты и расстрелы. Гестаповцы арестовали: члена Союза советских писателей, автора многочисленных литературных произведений профессора Тадеуш Бой-Желенского, профессора мединститута Романа Ренцкого, ректора университета профессора судебной медицины Владимира Серадского, доктора юридических наук Романа Лонгшамю де Берье вместе с его тремя сыновьями, профессора Тадеуша Островского, профессора Яна Грека, профессора-хирурга Генрика Гиляровича...'
Профессор Львовского медицинского института Ф. В. Гроэр, которому случайно удалось избежать смерти, сообщил Комиссии: «Когда 3 июля 1941 года в 12 часов ночи меня арестовали и посадили на грузовую машину, в ней уже находились профессора: Грек, Бой-Желенский и другие. Нас повезли в дом «Бурса Абрагамовичев». Ведя нас по коридору, гестаповцы глумились над нами, подталкивали прикладами винтовок, дергали за волосы и били по голове... Позже я видел, как из общежития «Бурса Абрагамовичев» немцы вывели под конвоем пять профессоров, четверо из них несли окровавленный труп убитого немцами при допросе сына известного хирурга Руфф. Молодой Руфф был также специалистом. Вся эта группа профессоров под конвоем проследовала по направлению к Кадетской горе. Спустя 15—20 минут я услышал залп из винтовок в том направлении, куда повели профессоров»...
(Сборник материалов Нюрнбергского процесса над главными немецкими военными преступниками в двух томах подготовлен под редакцией К. П. Горшенина (главный редактор), Р. А. Руденко и И. Т. Никитченко, Москва, 1954, стр. 520. Эту цитату можно найти в Интернете, например, здесь).

Речь здесь идёт о «гестаповцах» (без указания виноватых поимённо), и этот документ был доказательством по обвинению СС в целом, как организации (в частности, входящего в её состав гестапо). Ни полк «Брандербург 800» ни батальон «Нахтигаль», ни Роман Шухевич нигде в материалах Нюрнбергского трибунала не фигурируют (в этом легко убедиться не отходя от компьютера, например, на том же сайте, или на англоязычных сайтах – например, сайте гарвардской юридической школы, посвящённому нюрнбергскому трибуналу – желающие без труда могут отыскать и соответствующие франкоязычные ресурсы, но, поскольку я французским не владею, делать этого не буду). Таким образом, у нас есть заключение трибунала, в котором виновными в убийстве профессоров называется «гестапо», и длительное время никому более эти деяния не инкриминировались.

Однако, в 1954 Оберлендер стал министром, и быстро снискал себе славу едва ли не главного антисоветчика в правительства Адэнауэра. И в 1959 году в ГДР начинается заочный судебный процесс против Теодора Оберлендера и членов батальона «Нахтигаль», которые обвиняются в массовом убийстве мирных жителей во Львове с первых числах июля 1941 года. До 1959 года никаких доказательств, свидетельств, и фактов, указывавших на вину Оберлендера (и «Нахтигаля») мне обнаружить не удалось; хорошей иллюстрацией здесь является каталог киноматериалов, имеющих отношение к холокосту. При поиске в архиве данных на тэг «Theodor Oberländer» он выдаёт достаточно приличный список. Бросается в глаза, что основная масса материалов (включая и полнометражную документалку «Бойня во Львове») появились в 1959-1960 годах, ни одного ранее, и лишь несколько – позднее, причём более поздние являлись полемическими работами о политике (кроме самого последнего фильма IN ABWESENHEIT VERURTEILT. DER FALL OBERRLÄNDER). Процесс был громким и показательным. Сторона обвинения собрала значительную доказательную базу, в основном, правда, весьма полемического толка. Скажем, из 19 свидетелей зверств «Нахтигаля» лишь 3 были жителями Львова. Группой под названием «Комитет германского единства» была издана книга, которая, насколько я могу судить, достаточно полно представляет аргументы обвинения; она называлась «Правда об Оберлендере: история преступного фашистского прошлого боннских министров» (перевод приблизительный, потому что немецкое слово Braunbuch – «коричневая книга», то есть книга, содержащая документы нацистский преступлений, не имеет точного перевода). На русский язык, насколько мне известно, эта книга не переводилась. В оригинале она называется «Die Wahrheit über Oberländer. Braunbuch über die verbrecherische faschistische Vergangenheit des Bonner Ministers», hg. vom Ausschuß für Deutsche Einheit, Berlin, 1960 – ISBN книги я указать не могу, потому что она издавалась в ГДР, где были другие правила кодирования книг, но найти её не трудно: по цене от 8 до 20 евро этот раритет можно приобрести почти в любом немецком интернет-магазине, например, здесь.

29 апреля 1960 года Верховный Суд ГДР признал вину военнослужащих батальона «Нахтигаль» (включая Теодора Оберлендера) и заочно приговорил Теодора Оберлендера к пожизненному заключению (вот перечень инкриминированных преступлений из обвинительного заключения: Unterstützung - als Leiter des Bundes Deutscher Osten - der deutschen Aggressionspolitik gegen Polen, die baltischen Staaten und die UdSSR. Beteiligung als Leiter des Btl. Nachtigall an der von diesem Bataillon im Juli 1941 in Lemberg und anderen Orten Ostgaliziens begangenen Misshandlungen, Verhaftungen und Tötung von Juden, kommunistischen Funktionären und anderen Zivilisten. Anwerbung von sowjetischen Kriegsgefangenen zum Kampf gegen die UdSSR. Tötung von angeworbenen Kriegsgefangenen, die sich als untauglich herausstellten oder den Kampf gegen das eigene Volk verweigerten. Leiter der "fremdvölkischen" Einheit Bergmann, die Misshandlungen, Einzel- und Massenerschiessungen verübte, u.a. von Insassen des Gefängnisses Pjatigorsk und von marschunfähigen Kriegsgefangenen. Vernichtung von Ortschaften während des Rückzuges aus dem Kaukasus). Мне не удалось обнаружить точных данных о том, в каком архиве хранятся материалы дела и обвинительное заключение, но зато я нашёл все остальные данные по делу, благодаря славным парням с юридического факультета амстердамского университета, выложившим в Интернет картотеку судов над нацистами. Это : дело № 1087 от 1960 года (выберите соответстующее дело из списка – там также доступна ссылка «на английском»).

После оглашения приговора Верховного Суда ГДР Теодор Оберлендер подал в отставку (он ушёл с поста министра 3 мая 1960 года), но продолжил защищаться, утверждая, что доказательства по его делу в ГДР были сфальсифицированы. Земельный Суд Бонна рассмотрел предложенные ему Верховным Судом ГДР материалы с тем, чтобы вынести своё решение относительно причастности Оберлендера к инкриминируемым ему в ГДР преступлениям, и 26 сентября 1960 года закрыл дело, признав предоставленные доказательства недостаточными для обвинения. Не смотря на многочисленные упоминания (например, здесь), точных данных этого решения (номера и архивных входящих) мне найти не удалось, но приятный женский голос по телефону +49 (228) 70-20 заверит вас, что все материалы по всем делам (тем более, столь резонансным) должны храниться в архиве суда, и могут быть предоставлены для ознакомления при наличии на то оснований (например, журналистам). Так что все желающие могут обратиться в Бонн на Вильгельмштрассе, 21. Этот же голос может предложить вам попытать счастья в интернете на юридическом портале федеральной земли Западный Рейн-Вестфалия, однако, к несчастью, я не смог там найти документы старее 2000 года. Попробуйте, может быть вам повезёт больше.

Одновременно с судом в Бонне к германскому правосудию обратился ещё один человек: вдова убитого в ходе «убийства львовских профессоров» львовского профессора Влодзимежа Круковски. Хелена Круковска обратилась в Земельный Суд Гамбурга в апреле 1960 года с требованием о возбуждении уголовного дела и расследовании убийства её мужа и других лиц, погибших в ночь с 3 на 4 июля 1941 года во Львове. Дело было передано в Гамбургскую прокуратуру, которая и до и после этого занималась рассмотрением подобных дел (среди прочего, именно Гамбургская прокуратура расследовала дело о т.н. «Матче смерти» в Киеве). Расследование продолжалось больше шести лет, и в мае 1966 года Прокурор Гамбурга фон Белов закрыл дело, указав в заключении, что «ответственные за смерть польских профессоров – Рейхсфюрер СС Генрих Гимлер и Ганс Франк, и непосрественные участники (отдававшие приказы и руководившие расстрелом) Бригадефюрер СС Карл Шонгарт, Штандартенфюрер СС Генрих Хайм и Гауптшарфюрер СС Хорст Вальденбургер – уже мертвы», и потому смысла в дальнейшем расследовании нет. Официальный ответ прокурора (исходящий 141 Js 12/65 от 2.05.1966) был опубликован в книге Зигмунта Альберта в 1989 году. Его полный текст – ниже:

"DER LEITENDE OBERSTAATSANWALT BEI DEM LANDGERICHT HAMBURG
Geschafts Nr.: 141 Js 12/65 Hamburg 2. Mai 1966 890 (Durchwahl)
Bitte bei allen Schreiben angeben! Fernsprecher 34109 Behördennetz 9.43.
Der Leitende Oberstaatsanwalt bei dem Landgericht Hamburg 2 Hamburg 3b.
Postfach

Frau
Dr. Helena Krukowska
Otwock-Warschau
ul. Borowa 2
Polen

Betr.: Erschießung der Lemberger Professoren am 4.7.1941 in Lemberg
Bezug: Strafanzeige gegen Unbekannt vom 12.4.1960.

Nach Klärung des Sachverhalts habe ich die Ermittiungen abgeschlossen und das Verfahren eingestellt. Die für die Erschießung der Lemberger Professoren verantwortlichen deutschen Täter sind, wie mit Sicherheit feststeht, nicht mehr am Leben. Es entfallt damit die Möglichkeit, Anklage zu erheben.

Die im In- und Ausland geführten Ermittiungen haben folgendes ergeben: Lemberg wurde am 30.6.1941 von deutschen Truppen eingenommen. Vor ihrem Abzug hatte die Rote Armee in Lemberg im Hof des Brigydki- und Lonskiego-Gefängnisses etwa 3.000 Personen, meist ukrainische Nationalisten, erschossen. Die Entdeckung dieser Tat führte dazu, dass es in den ersten Tagen nach der deutschen Besetzung zu ausgedehnten Ausschreitungen gegen die jüdische und kommunistische Bevölkerung kam. An diesen Exzessen, bei denen es auch zu willkürlichen Tötungen gekommen ist, waren ukrainische Miliz und Angehorige der „ukrainischen Befreiunsarmee" beteiligt.

Am 2.7.1941 begann unter der Leitung von Dr. Rasch - Leiter der Einsatzgruppe C des Sicherheitsdienstes – eine planmassige Vernichtungsaktion gegen jüdische Bevölkerung Lembergs. Sie wurde von Einsatzkommandos ausgeführt . Die Ausschreitungen richteten sich gegen Juden, Kommunisten, und sonstige angebliche „Staatsfeinde“

Außer der Einsatzgruppe C war in Lemberg ab 2.7.1941 das z.b.V. Kommando Dr. Schöngarth tatig. Es hatte sich unter der Leitung von SS-Brigadeführer Dr. Schöngarth selbst die Aufgabe gestellt, sicherheitspolizeiliche Maßnahmen durchzuführen und die Einrichtung der späteren Dienststelle des Kommandeurs der Sicherheitspolizei (KdS) vorzubereiten. Es steht fest, dass die in Lemberg tätigen Hochschullehrer - zum Teil mit Angehörigen oder Hausbewohnern zusammen -, in der Nacht von 3. zum 4.7.1941 von kleinen SD-Kommandos in ihren Wohnungen festgenommen wurden. Unter den Opfern - insgesamt 38 Personen - befand sich auch der Rektor der Technischen Hochschule in Lemberg, Prof. Dr.-Ing. Krukowski. Die Verhafteten sind in den frühen Morgenstunden des 4.7.1941 durch ein kleines Kommando erschossen worden.

Nach der Aussage eines Augenzeugen bestand das Erschießungskommando aus einem SS-Führer und 5-6 Hilfspolizisten, die als Ukrainer in deutscher Uniform Dolmetscherdienste leisteten. Verantwortlich für die Ermordung der Lemberger Professoren sind nach Himmler und Dr. Frank der Brigadeführer Dr. Schöngarth und der Standartenführer Heim, der bei der Dienststelle Dr. Schöngarth Leiter der SD-Abteilung war. Der Tod von Himmler und Dr. Frank ist bekannt. Dr. Schöngarth ist am 16.3.1946 aufgrund eines Urteils des Britischen Militärgerichts als Kriegsverbrecher hingerichtet worden. SS-Standartenführer Heim ist im Januar 1943 an Krebs verstorben.

Dr. Schöngarth hat in Lemberg in der ersten Tagen seiner Anwesenheit vor den SS-Angehörigen seines Kommandos eine „Mustererschießung" von Juden durchführen lassen, urn die „Technik" der Erschießung zu demonstrieren. Die Mustererschießung wurde durch einen einzelnen Angehorigen des z.b.V.-Kommandos vorgenommen. Bei dem Schützen, der seine Anweisung von Dr. Schöngarth personlich erhielt, handelte es sich um den Hauptscharführer Horst Waldenburger, der bei einem späteren Einsatz gegen Partisanen, wie mit Sicherheit feststeht, ums Leben gekommen ist. Es ist möglich, dass Dr. Schöngarth auch bei der Erschießung der Professoren den SS-Hauptscharführer Waldenburger an die Spitze des Erschießungskommandos gestellt hat. Sichere Feststellungen waren aber insoweit nicht mehr zu treflen.

Da Dr. Schöngarth, Heim und Waldenburger nicht mehr am Leben sind, musste das Verfahren eingestellt werden.

Soweit die Angehörigen des z.b.V.-Kommandos Dr. Schöngarth im Rahmen ihrer Tätigkeit für die Dienststelle des KdS Lemberg (Kommandeur der Sicherheitspolizei und des SD für den Distrikt Lemberg) an Verbrechen beteiligt waren, sind weitere Ermittlungsverfahren anhängig. Diese werden, wie auch die Verfahren gegen die Angehörigen der Einsatzkommandos 4a, 4b, 5 und 6, von den jeweils zuständigen Staatsanwaltschaften geführt.

Im Auftrage:
/—/ v. Below
Staatsanwalt"

(Цитирую по историческому форуму Аксиса, который, в свою очередь, ссылается на книгу Альберта: «Kaźń profesorów lwowskich lipiec 1941 studia oraz relacje i dokumenty zebrane i opracowane przez Zygmunta Alberta», red. Wojciech Wrzesiński, Wrocław Wydaw. Uniwersytetu Wrocławskiego, 1989, стр. 303-305; ISBN книги указать не могу, потому что она издавалась в Польше в 1989, но книга достаточно известна, и верифицировать её существование можно, например, в каталоге библиотеки Катовицкого Университета).

В первом предложении четвёртого абзаца речь идёт об «украинцах», одетых в форму немецких военных переводчиков, которые принимали участие в расстреле. Однако, во-первых, речь в этом документе идёт о каких-то абстрактных украинцах, судя по всему, их личности не были установлены (иначе было бы указано хотя бы подразделение), то есть обвинить кого-то конкретного на основании этого ответа невозможно, а во-вторых, ответственность на расстрел фон Белов возлагает на военнослужащих СС, перечисленных поимённо, на чём он настаивает, как на официальном заключении. Таким образом, о вине бойцов «Нахтигаля» или лично Романа Шухевича речь не идёт (тем более, что форму военных переводчиков они, насколько я могу судить, никогда не носили). Для полноты картины, конечно, хотелось бы увидеть материалы следствия, в частности, свидетельские показания, упоминающие украинцев. Однако я не следственная комиссия, а человек, который пытается обнаружить юридические решения по данному вопросу, и потому ехать в Гамбург не буду. Для всех желающих – контактная информация гамбургской прокуратуры: Gorch-Fock-Wall 15, 20355 Hamburg, тел. +49 (40) 428-280, факс +49 (40) 428-431-867.

Наконец, хронологически последним актом в юридическом рассмотрении этого вопроса стало обращение Теодора Оберлендера в Земельный Суд Берлина уже после объединения Германий. Поскольку судебные системы ГДР и ФРГ теперь слились, то и судебные решения должны экстраполироваться на всю территорию Германии, и в случае их противоречия – они должны разрешаться новыми следствиями или судебными рассмотрениями. 24 ноября 1993 года суд признал решение Верховного Суда ГДР нелегитимным, указав в качестве основной причины, что судебный процесс нельзя проводить заочно. В интернете этот факт можно найти почти в любой немецкой хронике, например, здесь. (Собственно, внимательный читатель обратил внимание, что в приведённой мною ссылке на приговор Верховного Суда ГДР содержится дополнение о реабилитации, «Verurteilung aufgehoben weil rechtsstaatswidrig»). Полностью эта история со всеми исходящими изложена в книге Филиппа-Кристиана Вакса «Падение Оберлендера», издававшейся уже после смерти последнего как минимум дважды; более известно франкфуртское издание 2000 года - Philipp-Christian Wachs «Der Fall Theodor Oberländer (1905 - 1998). Ein Lehrstück deutscher Geschichte», Campus Verlag, Frankfurt am Main 2000, ISBN 359336445X. Её можно приобрести в Интернете практически везде (например, на Амазоне) по цене от 15 (с рук) до 40 (новая) евро. В 2002 году по этой книге был снят документальный фильм, данные которого есть в уже упоминавшемся каталоге киноматериалов о холокосте.

Таким образом, мы имеем 5 решений по данному вопросу, принятых различными юридическими инстанциями:
- Нюрнбергский Трибунал: виновные – СС, «Нахтигаль» не упоминается,
- Верховный Суд ГДР: виновные – «Нахтигаль», - решение отменено,
- Земельный Суд Бонна: «Нахтигаль» не виновен,
- Следственная комиссия прокуратуры Гамбурга: виновные – Гимлер, Франк, Карл Шонгарт, Генрих Хайм, Хорст Вальденбургер, собственно «Нахтигаль» не упоминается,
- Земельный Суд Берлина: отменяет решение Верховного Суда ГДР.

Конечно, у нас до сих пор нет ответов на все вопросы. Чертовски хотелось бы узнать, кто были те «украинцы», участвовавшие в расстреле 3-4 июля 1941 года, согласно гамбургской прокуратуре, и почему Земельный Суд Берлина сослался лишь на процедурные нарушения показательного процесса при отмене решения Верховного Суда ГДР (а не «признал доказательства сфарбикованными КГБ», как указывается в целом ряде источников). Тем более, что и Теодор Оберлендер в дальнейшем снова преследовался по суду (в 1996 году против него было возбуждено дело по другому эпизоду – в Кисловодске, но он уже не имеет отношения к «Нахтигалю»), и против ОУН есть веские обвинения также по другому эпизоду – польско-украинской бойне 43-44 годов, любимой теме для взаимного кидания какашками между польскими и украинскими националистами. Однако иметь ответы на все вопросы невозможно, но можно уверенно утверждать, что принятые до сегодняшнего дня судебные решения говорят в пользу «Нахтигаля». И, приняв за правило исходить из презумпции невиновности, мы должны признать, что вина Романа Шухевича на сегодняшний день не доказана, что делает его достойным звания Героя Украины.

Так или иначе, а этот текст посвящён вообще не виновности или невиновности Романа Шухевича, а той лёгкости, с которой большинство людей верит первому попавшемуся аргументу, который совпадает с его личными предрассудками, даже не пытаясь хотя бы поверхностно его проверить. Должен признаться, собрать приведенную выше информацию оказалось для меня не так просто, как мне казалось вначале, и, разумеется, не приходится ждать полноценного изучения вопроса от Сергея Лукьяненко, который, как известно, не читатель, а писатель. Однако, думаю, Сергей отдаёт себе отчёт в том, что его слова имеют значительное влияние на многих недостаточно самостоятельно мыслящих людей (особенно, молодых, и легко ведущихся на любые радикальные идеи). Так что просто посмотреть одним глазом, откуда почерпнута информация на дивном сайте «анти-оранж» (я уж не буду лишний раз отмечать, что сложно ждать непредвзятости от сайта с названием анти-что-то), он был обязан. И если бы он это сделал, то обнаружил бы, что у здоровенного текста Леонида Поддубного, на который ссылается Сергей (20 тысяч слов!!!), в котором приводится множество выдержек и цитат, не указано в конце вообще ни одного источника. Уже одно это ставит под сомнение информацию, содержащуюся в сим солидном труде.

На той странице, откуда Сергей процитировал отрывки, в тексте есть ссылки на немецкого исследователя Вилли Брокдорфа, «украинского националиста, приверженца бандеровского крыла ОУН из Польши» историка Николая Сивицкого и показания «бывшего жителя Львова Хаима Гольдвина».

Под «западнонемецким исследователем Вилли Брокдорфом» очевидно имеется в виду Вернер Брокдорфф, и его книга о спецподразделениях во время второй мировой (Brockdorff, Werner, «Geheimkommandos de zweiten Weltkrieges. Die wesentlichen Einsaetze der legaenderen Brandenburger der engl. Commands u. SAS Einheiten der amerk. Rangers u. sowjetischen Geheimkommandos», Rheingauer VG., Rems., ISBN: 3881020594). Только издана первый раз она была не в Мюнхене (как указывается на некоторых сайтах), а в Вельсе, Австрия, и приведенную Поддубным цитату я бы поставил под сомнение уже потому, что она никак не соответствует духу книги, представляющей собой полноценное исследование истории спецподразделений разных армий во время второй мировой. Все сайты, которые ссылаются на этот труд при обвинении батальона «Нахтигаль» в участии в карательных операциях, перепечатывают эти данные друг у друга, не утруждая себя поиском первоисточника, о чём говорит набор типичных ошибок (Вернера Брокдорффа они именуют Вильямом или Вилли, его фамилию пишу с одним «ф» и при ссылке на книгу в слове «Geheimkommandos» ставят одну «m»).

Под «украинским националистом, приверженцем бандеровского крыла ОУН» очевидно понимают польского историка-украиниста Миколая Сивицки и его книгу Mikolaj Siwicki «Dzieje konfliktow Polsko-Ukrainskich», P. Warszawa, 1992-94, изданную за счёт автора. Сивицки – как раз один из тех самых «говнометателей на тему польско-украинской вражды», мнение которых я бы не принимал в рассчёт, как явно пристрастное (причём, пристрастное в пользу ОУН), и все, кто ссылается на его работу в деле «убийства львовских профессоров», явно её не читали: книга посвящена «военному этапу» вражды украинцев и поляков 1942-1953 годов.

Мифического же «бывшего жителя Львова» Хаима Гольдвина мне не удалось обнаружить вообще нигде, кроме перепечатывающих друг у друга по кругу анти-оранжевых сайтов. Даже в «Die Wahrheit über Oberländer», насколько я могу судить, этот персонаж не упоминается. Цитата же из его показаний содержит обороты, решительно не свойственные юридическому языку, например «Офицер (а был им Роман Шухевич)...» - почему вдруг Шухевич? Гольдвин был знаком с Шухевичем лично? Кто-то проводил опознание? Дай ответ – не даёт ответа...

Собственно, я думаю, мы подошли к морали, достаточно очевидной в контексте всего написанного. Подобно тому, как вы не суёте в рот всё, что попадает к вам в руки (соблюдая элементарную гигиену питания), не стоит и повторять любые слова, которые вы услышали, даже если они созвучны вашему мнению. Это элементарная гигиена мысли.

Удачи вам.

Антиисламское.

2006-11-01T13:08:19Z

Противники Ислама часто указывают на то, что Ислам, как культурный ареал, не дал человечеству за последние несколько столетий ни одного сколь-нибудь значимого учёного, философа или деятеля искусства (кроме считанных поэтов - но поэзия, как известно, искусство специфическое). Что вот, мол, раньше, (говорят они), действительно были богатыри - ведь, как известно, современная медицина, оптика и даже в какой-то степени сопромат пошли с востока. Но то давно. А недавно - как-то совсем ничего нету.

(перечитал только что этот абзац, и подумал, что у читателя должно сложиться впечатление, будто я сейчас буду Ислам защищать).

Подкину-ка я им ещё более сильный аргумент.
В действительности Ислам НИКОГДА не давал человечеству учёных. Великие арабы, которые так преуспели в математике и других естественных науках, на самом деле не были мусульманами. В подавляющем большинстве своём они были осколками эллинической арабской культуры, оставшейся от Селевкидов.
Аль-Хорезми (великий математик, астроном и географ, от названия книги которого пошло слово "алгебра", а искажённое имя которого стало "алгоритмом") был зороастрийцем (его прозвище "аль-Маджуси" - зороастрийский жрец),
Ибн Сина (великий врач, основоположник целого ряда современных методов медицины) - философ-аристотелист,
Ибн аль-Хайсам (математик, физик, астроном, врач, основатель современной оптики) - один из известнейший комментаторов Аристотеля,
Бируни (величайший энциклопедист, историк, астроном, географ) судя по всему был агностиком,
И так далее.

Практически все они (кроме аль-Каши, который на их фоне выглядит прямо-таки феноменом) - представители одной эпохи, стыка первого и второго тысячелетий, практически все - эллинисты, и, не смотря на то, что жили в эпоху развития Ислама, и часто даже имели религиозное образование - не были представителями "исламской культуры".

Вот как только Ислам пролез во все сферы жизни арабских стран, оправдав своё имя "религии закона", - любые ростки других культур, кроме исламской, на Востоке исчезли. Насовсем.

Обещанная Вовке рецензия.

2006-03-01T13:52:37Z

Смерть постмодерна.
Рецензия на повесть Вовы Бурого Волка «Странное происшествие в посёлке».

В последнее время мы часто задаёмся вопросом о том, что будет после постмодерна. (Это называется риторическим приёмом – от слова «риторика», а не от словосочетания «риторический вопрос». Не помню, как он называется, этот приём, но, думаю, вы поняли, что суть его заключается в применении скромного «мы» по отношению к собственным мыслям и чувствам. Таким образом, у читателя создаётся впечатление причастности к этим мыслям, как будто не только автор, и ещё какие-то его неведомые знакомые, но и он, простой Вася Пупкин из глубинки, тоже регулярно задаётся вопросом о том, что будет после постмодерна – как будто больше ему нихуя нечем себя занять. Разумеется, этот риторический приём не работает с каким-нибудь Сашей Бло, который сразу же скажет «Эй, бро, да все уважающие себя продвинутые интеллектуалы нового поколения пережили смерть постмодерна ещё десять лет назад!!!»).
С одной стороны, постмодерн знаменует собой конец, финал человеческой культуры – её вырождение. Он является неустойчивым, игривым, ненадёжным миром скрытых смыслов, перетекающих друг в друга между различными текстами, образующими глобальный гипертекст нашей реальности. С другой стороны – ни одна культурная эпоха не может длиться вечно, и, рано или поздно, постмодерн всё же должен будет уступить своё место чему-то новому.
Смутные проблески понимания появились в моей голове после прочтения рецензии Алексея «Дибила» Ы на фильм о Короле Артуре, где он ярко продемонстрировал, что гипертекст в кино больше не гипертекст, а набор знаков, как неправильно поставленная ссылка в html, которая на Интернет-странице превращается в «{/a href="jttp://nu_i_bred.ru">sam_durak</a>». Я процитирую эту рецензию, потому что она мне очень нравится:
«Важно в [фильме «Король Артур»] то, что героев можно было назвать не Артуром и рыцарями круглого стола, а, например, Марксом, Энгельсом, Лениным, Троцким или Чипом, Дейлом, Вжиком, Гаечкой — смысл бы ни на иоту не поменялся. Потому что имена в фильме были просто набором букв, не имеющим ни малейшего отношения к мифологемам, к которым они могли бы отсылать. На мой взгляд — это верный признак того, что постмодерн в америце умер. Режиссёры больше не хотят играть смыслами, любоваться аллюзиями и создавать гипертексты. Имена больше не значат ничего, кроме того, что они кого-то называют. И потому Джордж Буш, например, больше не эфирная эманация предвечного Джорджа Буша, часть бесконечной серии Джорожов Бушов, а просто человек с таким именем.»
И мысль, высказанная здесь Алексеем, неотступно преследовала меня на протяжении чтения всей повести Вовы Бурого Волка «Странное происшествие в посёлке».

Главный герой повести, кот Павлик, оказался оставлен на даче своими хозяевами – молодой супружеской парой. Из-за ссоры хозяева просто забыли о Павлике, и оставили его одного в огромном дачном доме, с небольшим запасом кошачьего корма, и, на счастье Павлика, незапертой дверью.
Поначалу Павлик планировал экономить еду и дождаться возвращения хозяев, однако события принимают неожиданный оборот, когда во двор дома случайно заходит кошка Жмыха (сокращение от Жерминаль). Облезлая, худая, голодная, она будит в Павлике сострадание и мысли о несправедливости судьбы, которая ему, Павлику, дала возможность жить, не задумываясь о хлебе насущном, в то время, как миллионы кошек и котов вынуждены голодать. Павлик накормил Жмыху, а затем и приведённых ею котов, Фрика (сокращение от Фридрих), Лажу (Элджернона) и Бросю (Амбросио). Понимая, что еды не хватит надолго, Павлик собирает всех котов округи, и пытается объяснить им, как можно добыть еду, воруя её в магазине – многим котам это кажется невозможным, однако, если подойти к делу с умом, и действовать коллективно, ничего сложного в этом нет.
После первых успехов к возникающей кошачьей общине начинают присоединяться новые и новые члены, поднимая её на уровень миниатюрного кошачьего государства, со своей социальной структурой, культурой и системой взаимодействия. Постепенно развивается примитивная кошачья речь, поднимаясь до уровня развитого русского языка, оформляются личности котов, выделяющихся из серой массы оголтелых индивидуалистов благодаря чувству долга и совести, Павлик находит возможность даже нанять на службу собаку (по кличке Муму) – побеждая извечный, генетический страх котов перед собаками. Один из ключевых моментов текста – это возвращение хозяев. Осознав, что кот остался на даче, они приезжают за ним, однако Павлик, после тяжёлых душевных мучений, принимает решение остаться со своим маленьким народом.
Одновременно с бурным развитием кошачьей цивилизации деревенского масштаба, так же бурно усложняются взаимоотношения между составляющими общину котами. Основной конфликт намечается между Фридрихом, назначенным руководить кошачьей армией, и Элджерноном – многословным интеллектуалом, ставшим родоначальником кошачьего искусства (в этом персонаже читаются моменты самоидентификации автора). Приобретая черты харАктерных персонажей, коты начинают мыслить стратегическими категориями, начинают унижать друг друга, обижаться друг на друга, и затевать интриги.
В конечном счёте, погрязшее в типичных людских страстях, кошачье братство распадается. Павлик находит тихое кошачье счастье в семье с кошкой Антониной, Элджернон превращается в странствующего философа (чуть не написал «пиздобола»), а Фридрих остаётся у разбитого корыта. Последняя фраза романа произносится Элджерноном, которому Фридрих предлагает попробовать возродить всё, что было.
«Изыди, бес», - отвечает ему Элджернон.

Лично я, как культуролог, испытываю определённую слабость к текстам, в которых изображается форма [недо]разумной жизни, длительное время накапливавшая потенциал, и в результате одного маленького толчка начавшая развиваться. Истории того, как за несколько дней/недель/месяцев сообщество животных (или иных существ) может пройти весь путь развития цивилизации от рождения до гибели, всегда казались мне безумно интересными. Текст Вовы не исключение – ясное понимание того, что он хотел бы рассказать и уверенное следование сюжетной линии практически не давали оторваться от чтения. И, тем не менее, в среднем один раз на страницу меня охватывало смутное недоумение – «может, я чего-то не понял?»
Повесть претендует на прекрасную текстологию, в ней прослеживается эволюция языка кошачьего общения с момента, когда его составляют преимущественно междометия, до возникновения поэтических пьес, однако стилистика и дидактика развития языка настолько непродуманны, что остаётся лишь развести руками. Кажется, будто автор время от времени забывает о собственной же задумке – а, скорее всего, ему просто лень забивать себе этим голову.
Попытки создать какие-то аллюзии на элементы человеческого общества, уже существующие тексты, реальные исторические события также хаотичны и бессистемны. Иногда автор пишет что-то с явном желанием намекнуть читателю, однако тут же об этом забывает, и, в любом случае, не доводит ни одной своей задумки до логического сюжетного завершения.
Язык текста также чрезвычайно нелинеен. Иногда автор скатывается в откровенно академическую стилистику, иногда поднимает свой слог до «высокого штиля», а временами начинает употреблять откровенные жаргонизмы в авторской речи. Я сам люблю эксперименты с языком, поэтому не могу журить Вову за «умилительную додекафонию, издаваемую нежными носоглотками», хотя, по-моему, носоглотка (со стилистической точки зрения) не может быть нежной: нежным может нос, шея или голос. Однако фраза «Он был уверен, что кошки не смогут отдуплить прямой приказ» прямо поставила меня в тупик. Если я – современник Вовы, и человек одного с ним социального круга, - не сразу понял, что под «отдуплить» здесь подразумевается «понять» - как это смогут сообразить читатели других социально-культурных слоёв, да ещё и, скажем, лет через десять – ведь подобный сленг слишком специфичен, да к тому же быстро эволюционирует.
Однако главный хаос, с точки зрения читателя эпохи постмодерна, здесь царит в именах. С одной стороны, нельзя не признать того факта, что имена персонажей подобраны удачно. Однако это как раз тот случай, когда «говорящие», казалось бы, имена Фридрих, Элджернон или Жерминаль, оказываются совершенно бесполезны: здесь могли бы быть Маркс, Энгельс, Ленин или Чип, Дейл и Гаечка. Не смотря на значительный текстуальный пласт, стоящий за каждым из этих имён, они здесь выполняют функцию просто имён – то есть набора букв, и не более того.
Все эти более или менее безрадостные (или же «более или менее радостные» - смысл этих выражений тождественен) мысли роились в моей голове, когда я спустился в торговый зал (я работаю прямо над огромным – в 10.000 квадратных метров, магазином), и стал рассматривать там выставленные на полках книги. Мой взгляд скользнул по уже набившей оскомину маске Моны Лизы, за которой скрывался голый череп. Надпись на обложке гласила «Взламывая код да Винчи». И тогда я – в один момент, инсайтом – понял, что будет после постмодерна. Я не прочёл выставленную на полке книгу – брезгую брать в руки какашки – но это совершенно не нужно для того понимая, которое у меня возникло.

После постмодерна будет Дэн Браун.

Мне кажется, на нынешнем этапе развития культуры встретились две противонаправленных тенденции.
С одной стороны, это усталость авторов. Отлично понимая, что невозможно залинковать между собой все тексты, современные авторы уже просто хотят высказать какую-то мысль, рассказать нам какую-то историю – и не более того. Различные смысловые игрища и заныривания вглубь культуры становятся обременительны и для автора – будь он триста раз эрудитом и постмодернистом, – и для самого искушённого и образованного читателя. За случайным словом может скрываться случайный смысл, фраза неожиданно превращается в аллюзию… и пускай. Автор уже не будет утруждать себя разбором возможных оттенков в своём тексте. Он просто выливает краски на полотно, и вместе с читателем смотрит, как они сами, случайным образом, растекаются. У него рабочий день с девяти до шести, и больше он ничего читателю не должен.
С другой стороны, современный читатель всё реже и реже может поддержать тон в диалоге с автором-постмодернистом. Моя тринадцатилетняя дочь знает сюжет «Гамлета» благодаря сериалу «Симпсоны», сюжет «Ромео и Джульетты» - благодаря фильму База Лёрмана, а сюжет «Короля Лир» - благодаря пьесе Подеревьянского «Король Литр». Стоит ли говорить, что она не знает, кто такой Отелло? Конечно, есть голливудская экранизация и этой пьесы Шекспира, и «там главную роль играет тот негр, которая дрался с Нео в Матрице», но ведь немногие современные подростки смотрели картину Оливера Паркера. И для подрастающего ныне поколение имя «Отелло», данное главному герою, не будет сразу говорить, что он патологический ревнивец – а будет просто именем. (Это уж не говоря о том, что крайне редко даже очень образованные представители западной цивилизации знают имена великих арабских поэтов – в этом смысле глобализм сыграл со всеми нами злую шутку). Постмодернистские тексты, которые по определению являются вторичными, которые должны быть сотканы из аллюзий, и сообщать зрителю посыл именно этой вот разницей между оригиналом и новым прочтением – сами оказываются оригиналами, вытесняя своих предшественников в копии. И, прочтя «Илиаду» Гомера, современный обыватель скажет: «О, это похоже на фильм с Бредом Питом!» - что, кстати, в его устах будет похвалой Гомеру.
Таким образом, автор, который хочет быть услышанным, уже просто не может отсылать читателя к бабушкиной книжной полке – он должен заменить эту полку читателю собой.

Из этих двух тенденций и родится то, что будет после постмодерна. Стиль, который с точки зрения читателя (зрителя, слушателя) второй половины двадцатого века будет скорее напоминать кашу, чем ясное, целостное произведение искусства. Я бы назвал этот стиль «Пориджизм» (не зная, как будет «каша» по-латыни, я взял кальку с английского porridge).
Его основные черты будут в следующем.
Это будут короткие тексты (либо тексты, мелко раздробленные на составные части), основной целью которых будет просто «поддержать разговор» - то есть рассказать читателю историю, удивить и/или обрадовать его. Они будут связанны друг с другом, однако, чаще случайным образом, и случайным же образом будут отсылать читателя к другим текстам мировой культуры. То есть, если автор напишет слово, и случайно «попадёт в аллюзию» - прекрасно, он не будет её убирать. А не попадёт, и ладно. В этих текстах будут смешиваться стили и попытки автора экспериментировать со словами, но, в конечном итоге, они будут читабельны и просты – во всяком случае, для современного автору читателя. А завтрашнему читателю писать будут уже завтрашние писатели, превращая сегодняшних писателей в Гомеров – так же незнакомых завтрашнему читателю, как сегодня не знакомо творчество Гомера современному. Искусство теперь не будет существовать вечно – оно будет существовать между моментом, когда читатель начинает воспринимать текст, до момента, когда он переворачивает последнюю страницу (реализуя постмодернистский, кстати, принцип интерактивности). И эти тексты уже точно не будут служить средством самовыражения писателя – скорее, чистейшим средством общения читателя и автора на заданную тему.
Если для постмодерна главным словом является слово «будто», то для пориджизма это будет слово «псевдо». Сегодня будто писатели пишут будто читателям будто бы книги, в которых они излагают будто бы мысли, и будто бы ссылаются на будто бы авторитеты. Завтра же псевдоинтеллектуальные авторы будут писать псевдосерьёзные книги, которые для псевдоумных читателей будут псевдопищей для ума.

На самом деле, мне понравилась повесть Вовы Бурого Волка. Она легко написана, легко читается, в ней весьма внятный сюжет и прекрасная композиция. Ведь в конце концов, повесть не должна претендовать на большее, как быть просто повестью. Но для меня – и дело здесь не в претензиях Вовы – эта повесть стала чем-то большим, чем просто прочитанным текстом. И если я не могу похвалить Вову за прекрасно выписанный и глубоко продуманный постмодернистский экзерсис, я запросто могу наградить его гордым титулом «первого пориджиста» в мировой истории. (Конечно, он не был первым, да и ничто не перво под луною, но ведь именно я придумал этот термин, а потому и титулы могу раздавать так, как мне нравится).

Я далёк от того, чтобы провозглашать смерть постмодерна. Его смерть во всеуслышание провозглашают регулярно, с периодичностью раз в два года, а он всё ещё крепок, как никогда. Я думаю, что где-то года до 2010 именно постмодерн будет определять наши мысли, чувства и поступки. Но пориджизм постепенно приходит ему на смену, как всё старое рано или поздно сменяется новым. Постмодерн останется в живых, как сегодня существуют и различные модернистские направления – однако он не будет больше явлением массово культуры. «Настоящий», глубокий постмодерн станет развлечением для группки интеллектуалов, а развлекательный поридж будет литься на нас с экранов телевизоров, из книг Дэна Брауна, и песен группысплин.
И меня уже всерьёз начинает волновать новый вопрос – а что же будет после пориджизма?

Для справки:
ВБВ – (аббревиатура «Вова Бурый Волк»), род. в 1977 г.р., псевдоним Владимира Гордеева, великого русского писателя пориджистского направления. Владимир Гордеев считается первым пориджистом, положившим своим творчеством конец эпохе постмодерна в мировой культуре. Автор бессмертных романов «Анна Каренина», «Энеида», «Моби Дик» и других.

ЗЫ: Вова, дай ещё раз ссылку на твой текст в сети, чтобы я вставил его в свой текст, и залинковал их, реализовав принцип интертекстуальности культуры постмодерна.

В защиту Набокова - 3

2006-02-16T16:26:18Z

Постинг Натальи с оглавлением её опуса

В защиту Набокова - 1

В защиту Набокова - 2

Следующего отрывка я бы попытался избежать, если бы не взял себе уже обязательства идти до конца. Ибо мне придётся подтверждать слова Набокова, сказанные о муже Анны, Алексее Каренине, «сухом, добропорядочном господине, жестоком в своих холодных добродетелях, идеальном государственном служащем, косном бюрократе, лицемере и тиране, охотно принимающем поддельную мораль своего круга».

Наталья довольно неубедительно разбирает душевные страдания Каренина, утверждая, что когда Анна валит вину на мужа – это типичный приём манипулятора, а когда Каренин валит вину на жену – это справедливое решение загнанного в угол честного человека.
Конечно же, они оба ведут себя в этой ситуации как ангелы – поэтому я вообще не буду касаться их мыслей и слов по отношению друг к другу или к Вронскому, ибо оба они сейчас эмоционально выведены из равновесия и чрезвычайно пристрастны. Но крайней показательным видится мне отношение к человеку, вообще не имеющему никакого отношения ко всей ситуации – а именно, к сыну Карениных, который в эпизоде признания и последующих каренинских мучениях всплывает трижды. Первый раз – вот: «Все, что постигнет ее и сына, к которому, точно так же как и к ней, переменились его чувства, перестало занимать его».
Второй раз, вслед за этим, идёт ещё одна мысль, созвучная первой: «Какой смысл имеет убийство человека для того, чтоб определить свое отношение к преступной жене и сыну? »
Мы видим, что умный и справедливый Каренин за девять лет вообще не выработал никакого собственного, отдельного от жены, отношения к сыну, не завёл с ним никаких взаимоотношений, и вообще, здесь кажется, что он вовсе с мальчиком не знаком. Окончательную точку ставит его письмо, где он требует от Анны послушания, и пишет, что «в противном случае вы сами можете предположить то, что ожидает вас и вашего сына.»
Эти слова, которые, кстати, цитирует и Наталья, по-моему являются прямой угрозой, причём угрозой не столько по отношению к Анне, сколько по отношению к ребёнку, названному здесь не «нашим», а «вашим» сыном. Чистейшей воды террористическая тактика. Я уж не говорю о том, как впоследствии они с Лидией Ивановной – ещё одним образцом христианской добродетели – заявят мальчику, что его мама умерла.
Всё, не хочу дальше мараться, и уподобляться Наталье, о Каренине больше не буду.

Из огня – да в полымя. Опустив разбор отношения Каренина к родам Анны, где он только о том и думает, как он будет выглядеть, что подумают другие, и хорошо бы, чтоб она вообще умерла – тогда все будут думать о нём, Каренине, только хорошее, я вынужден теперь разобрать поступок другого ангела нашего – Вронского. Вот отрывок Набокова, ставший предметом едва ли не самых сильных нападок со стороны Натальи:

«Я не буду распространяться о попытке Вронского покончить с собой после разговора с Карениным у ее постели. Это слабая сцена <... > Это незначительное событие вклинивается в тему сна-смерти, которая проходит через всю книгу и стилистически нарушает красоту и глубину самоубийства Анны. Если я не ошибаюсь, в главе о последнем путешествии героини в ее памяти ни разу не всплывает попытка Вронского покончить с собой. Не странно ли это? Анна должна была бы вспомнить о ней, задумав свой собственный роковой план. Толстой-художник понимал, что тема самоубийства Вронского звучит в иной тональности, что она другого оттенка и тона, решена совсем в ином ключе и стиле и художественно не связана с предсмертными мыслями Анны»

Вот, как Наталья комментирует эти слова Набокова ещё в самом начале своего текста:

«Точно такую же вопиюще пошлую гадость Набоков позволяет себе еще дважды: в характеристике самоубийства Анны, и в характеристике попытки Вронского покончить с собой.
Утверждая, что глава, в которой описана эта попытка Вронского, «неубедительна с художественной точки зрения, с точки зрения структуры романа» (полная чушь), Набоков преспокойно сообщает, что данная попытка Вронского покончить с собой – это всего лишь «незначительное событие», которое зачем-то неудобно «вклинивается в тему сна-смерти» и тем самым «стилистически нарушает красоту и глубину самоубийства Анны».
Увидеть в самоубийстве «красоту», а в попытке самоубийства другого человека «незначительное событие» способен только очень равнодушный и лживый человек – под стать самой Карениной. »

В последствии она ещё раз возвращается к этой сцене, соглашаясь с Набоковым, что самоубийства Анны и Вронского лежат в разных плоскостях, однако ей, конечно, эти плоскости видятся поменявшимися местами, и, главное, она не устаёт ужасаться словами Набокова о «красоте самоубийства».

Ну, что ж, придётся прочесть Наталье сейчас сразу две лекции.

Первая лекция – о литературоведении. Набоков, разумеется, оценивает в своих лекциях не жизнь и невероятные приключения Анны Карениной, а бессмертный текст Льва Николаевича. Таким образом, говоря о «красоте и глубине самоубийства», Набоков, естественно, имел в виду не само самоубийство (Анны в действительно никогда не существовало, как не было никогда и этого самоубийства), а его описание Львом Николаевичем. Более того – он говорит о том, что красота самоубийства стилистически (!) нарушается попыткой Вронского. Как, скажите мне, можно стилистически нарушить какое-то действие человека? Стилистически можно нарушить только его описание в тексте, что здесь, по-моему, довольно очевидно. Тем более, что самоубийство Анны по красоте описания стоит в одном ряду с самоубийством Мартина Идена Джека Лондона или смертью Спартака Рафаэлло Джованьоли, в то время, как попытка Вронского – действительно, эпизод, как для Толстого, весьма слабый. Вот он, кстати, если кто не помнит деталей:

«Он встал с дивана, снял сюртук, выпустил ремень и, открыв мохнатую грудь, чтобы дышать свободнее, прошелся по комнате. «Так сходят с ума, — повторил он, — и так стреляются... чтобы не было стыдно», — добавил он медленно. Он подошел к двери и затворил ее; потом с остановившимся взглядом и со стиснутыми крепко зубами подошел к столу, взял револьвер, оглянул его, перевернул на заряженный ствол и задумался. Минуты две, опустив голову с выражением напряженного усилия мысли, стоял он с револьвером в руках неподвижно и думал. «Разумеется», — сказал он себе, как будто логический, продолжительный и ясный ход мысли привел его к несомненному заключению. В действительности же это убедительное для него «разумеется» было только последствием повторения точно такого же круга воспоминаний и представлений, чрез который он прошел уже десятки раз в этот час времени. Те же были воспоминания счастья, навсегда потерянного, то же представление бессмысленности всего предстоящего в жизни, то же сознание своего унижения. Та же была и последовательность этих представлений и чувств. «Разумеется», — повторил он, когда в третий раз мысль его направилась опять по тому же самому заколдованному кругу воспоминаний и мыслей, и, приложив револьвер к левой стороне груди и сильно дернувшись всей рукой, как бы вдруг сжимая ее в кулак, он потянул за гашетку.»

Вторая лекция, которую мне надо будет прочесть Натальи, касается уже именно самоубийств. Так уж случилось, что по образованию я психолог, причём в своё время прослушал курс и получил также дополнительный сертификат для работы на телефоне доверия (напомню, что телефон доверия – единственная ситуация, когда психолог сталкивается в самоубийством в реальном времени). Так вот, Наталья, основной критерий, по которому классифицируются самоубийства – это их успешность. То есть основных групп самоубийств две: те, после которых человек выживает, и те, после которых нет. Именно это и является главной разницей между самоубийствами Вронского и Анны Карениной.
Вронский решается на убийство тут же, под давлением момента – у многословного Льва Николаевича между последним словом Каренина и выстрелом Вронского проходит чуть больше страницы текста – Каренина же последние несколько месяцев перед самоубийством жила в состоянии постоянного стресса, кошмара, из которого не видела выхода.
Владимир Владимирович Набоков, конечно, не был психологом, и, вероятно, не знал словосочетания «демонстративный суицид». Поэтому-то он просто пишет о неубедительности этой сцены и её разительном отличии от самоубийства Анны.
Которое и описано гораздо лучше, и обосновывается Толстым не в пример богаче, и заканчивается – если так можно сказать о самоубийстве – гораздо успешнее.

Мы приближаемся к концу. Вот как описывает Набоков положение Анны после того, как муж не дал ей развода:

«В то время как Анна несет на себе всю тяжесть общественного негодования (она унижена и оскорблена, растоптана и «раздавлена»), Вронский, мужчина не очень глубокий, бездарный во всем, но светский, только выигрывает от скандала, его приглашают повсюду, он кружится в вихре светской жизни, встречается с бывшими друзьями, его представляют внешне приличным дамам, которые и на минуту не останутся рядом с опозоренной Анной».

На что Наталья в своей излюбленной манере отвечает ему:

«И это еще один чудовищный бред, не достойный профессора. Приглашают Вронского только его родственники и старые друзья – точно так же, как и Анну приглашают и навещают такие же точно люди, а еще всякие прочие мужчины, которых она сама не стыдиться приглашать и кокетничать с ними на глазах у Вронского. Вронский если и не отторгнут обществом, то сам не бывает там – из солидарности с Анной, а потом он и вовсе теряет к свету всякий интерес, прекрасно удовольствовавшись деревенской жизнью с Анной. Честное слово, стыдно сочинять такие откровенно поверхностные лекции».

Прекрасный пассаж, по умолчанию предполагающий, вероятно, что всех остальных в высшем обществе приглашают люди, вообще незнакомые – а вот Вронского только знакомые, почему-то. Замечу, что Анну не посещают и не приглашают люди даже хорошо знакомые – лишь родственники, и то не все. Забавно, что Наталья тонко опускает тот момент, что мужчины, которых Анна приглашает и с которыми кокетничает на глазах у Вронского – не её друзья, а друзья Вронского. Но, впрочем, это частности. Больше ничего Наталья по сути этой набоковской фразы не пишет. Она стремительно переходит к Долли:

«Чем дальше уходишь в роман, тем больше симпатий испытываешь к Долли – Дарье Александровне Облонской. Некрасивая, худая, с жидкими волосами женщина. Родила семерых, двое умерли. Муж, добродушный обаятельный беспринципный Стива, изменяет ей направо-налево и тратит на свои развлечения все деньги, доводя семью чуть ли не до нищеты.
Про кого интереснее читать, про Анну или про Долли? Конечно, тем, кто точно так же, как и Набоков, не видит дальше своего носа, интересней читать про Анну»

При этом Наталья напрочь забывает о том, что сам граф Лев Николаевич назвал свой роман «Анна Каренина», а не «Дарья Облонская», и именно ей, Карениной, уделяет максимум внимания, раскрывая её непростой характер и её неоднозначную драму. Впрочем, согласимся с Натальей, что Лев Николаевич, вероятно, тоже не видит дальше своего носа. Ему, почему-то, Анна интереснее.

Набоков:

«Доведенная до отчаяния грязью и мерзостью, в которой тонет ее любовь, однажды майским воскресным вечером Анна бросается под колеса товарного поезда».

Поразительно, что споря с Набоковым, Наталья начинает здесь отчаянно – я повторяю, отчаянно – противоречить сама себе. Всего несколько глав назад она писала о том, как «муж раскусил Анну», и теперь не даёт ей ни сына, ни развода, о том, что они живут с Вронским в постоянных ссорах, о том, что Анну видеть не хочет ни одна приличная женщина. Наталья, наконец, обращает внимание на то, что Анне приходится принимать перед сном сильные снотворные, и что к этому моменту она уже, цитирую - «законченная морфинистка» (кстати, прекрасное наблюдение, хотя и извращающее мысль Толстого). И после всего этого она пишет:

«Никакой грязи и мерзости, в которой могла бы потонуть ее любовь, не было. »

Что ж, мудрым виднее. Я комментировать отказываюсь.

Последнее – и самое, судя по всему, самое важное – отрицание Натальей фразы Набокова касается нравственного вывода из романа.
Я говорю о том, что этот момент «самый важный» не только потому, что суть любого романа – особенно романов Толстого – как раз и составляет нравственный вывод, а потому ещё, что Наталья практически нигде на протяжении всего своего текста не аппелирует к прямой авторской речи, всё время оперируя своими домыслами. В сущности, хотя она множество раз написала, что «ей кажется так» и «как можно в этой фразе не увидеть скрытого смысла!», она практически нигде не опровергает традиционной трактовки хоть какими-то доказательствами: она лишь предлагает альтернативный вариант, выдавая его за более логичное следствие (ничуть не смущаясь тем фактом, что до неё миллионы людей читали этот роман, и считали более логичной как раз противоположное понимание текста). Но с самого начала своего опуса она оправдывает эту неоднозначность авторских трактовок указанием на то, что в конце, мол, всё станет ясно:

«Отличить истину от предлога к поиску истины не сумел ни один из [трактовальщиков]. Хотя истина настолько автором не скрывалась, что помимо косвенных фактов – помимо всех этих примет и зарубок, т.е. всей этой пищи к необходимым размышлениям – была даже и прямо им высказана. Беда только, что прямо высказана эта истина была им лишь однажды и в самом-самом конце – вот критики и пропустили…»

Итак, мы переходим к морали.
Вот она, в понимании Набокова:

«</i>Законы общества временны, Толстого же интересуют вечные проблемы. И вот его настоящий нравственный вывод: любовь не может быть только физической, ибо тогда она эгоистична, а эгоистичная любовь не созидает, а разрушает. Значит, она греховна</i>»

Именно эту фразу Наталья подвергает безжалостной критике, утверждая, что смысл, который сам Лев Николаевич вложил в свой текст, совершенно в ином. Наталья так же, как и Набоков, ссылается на прозрение Левина, и вот что она пишет:

«Смысл жизни внезапно открывается ему в простой вере в бога. И тут Левин приходит к самому важному выводу всего романа Толстого – к выводу, который мог бы не только спасти Анну Каренину, но и изменить всю ее жизнь, но только при одном условии: если бы она искала этот вывод.
Левин приходит к выводу, что вера в бога легка и проста, а все его неверие было фальшивым, искусственным, надуманным. Ибо только гордыня отделяла его от веры, порождая глупость и мошенничество ума: «И не только гордость ума, а глупость ума. А главное – плутовство, именно плутовство ума. Именно мошенничество ума».
С этих пор Левин счастлив.
Конечно, думает Левин, вряд ли это новое чувство к богу избавит его от каких-то ошибок и трудностей, присущих всякому человеку. В этом смысле все останется прежним – «так же буду сердиться на Ивана кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться, – но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее – не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!»
Это и есть настоящий нравственный вывод великого романа Толстого «Анна Каренина».»

Меня просто поражает та умелая изворотливость, с помощью которой Наталья ухитрилась смешать реальный смысл романа – о духовности и вере – с вырванной из контекста фразой о том, что гордость и плутовство ума заставляли Левина раньше пытаться обосновать мораль рационально. В действительности, фраза о плутовстве ума не только не соседствует с итоговым выводом Левина о вере, придающей смысл жизни, но отстоит от неё на 7 глав (!!!) – о «мошенничестве ума» Левин упоминает в конце двенадцатой главы последней части, а итоговый вывод делает в конце девятнадцатой. И именно эта глава является завершающей в романе, именно этот вывод – о вере в бога и духовности – является главный для Льва Николаевича, о чём и говорит Набоков.

В завершение нашего небольшого анализа надо бы сделать какие-то выводы, так сказать, подвести черту под всем вышесказанным. А для этого нам неизбежно придётся перейти на личности.
Наталья Воронцова-Юрьева постулирует в начале своего труда желание обелить добрые имена Вронского и Алексея Каренина – и это желание прекрасное, независимо от того, насколько эти двое достойны обеления. В действительно же, как мы видим, она тратит сто страниц текста только на то, чтобы старательно утопить в грязи Анну Каренину – а это действие, насколько я понимаю, диаметрально противоположное.
Забавная деталь, натолкнувшая меня на размышления: в ходе работы над своим текстом я искал в тексте Натальи ссылку на измененную Набоковым фразу, и задал по тексту поиск слова «зло». С удивлением обнаружил я, что слов с корнем «зло» в тексте Натальи встречается целых 98 штук, в то время, как слов с корнем «добро» (что было тут же проверено мною) – всего 32 (в три раза меньше!), причём по меньшей мере половина из них – цитаты из Льва Николаевича или Владимира Владимировича. Даже на основании этого простенького контент-анализа видно, на чём именно сконцентрирована Наталья.
Я не буду опускаться до популистского психоанализа, и предполагать, что чувства, испытываемые Натальей по отношению к Анне – просто дешёвая зависть из разряда «такой муж, и такой любовник – а она ещё и выкобенивается!» Однако же, в этом нет и необходимости. Наталья настолько ненавидит Анну, что только самый неискушённый читатель может хоть на секунду плениться её изящными словесными построениями. Причём ненависть эта носит очень личный характер, такой, как будто Анна не являлась плодом воображения Льва Николаевича, а только что стояла в этой комнате из плоти и крови, и, более того – явно сделала какую-то подлость лично Наталье.
И если Воронцова-Юрьева берётся упрекать Довлатова в том, что самой большой трагедией его жизни была гибель Анны Карениной, то я возьму на себя смелость утверждать, что гибель бедной девушки была также и самой большой радостью в жизни Натальи.
Что ж, Наталья, если Вам от этого легче – пусть Анна будет безжалостным манипулятором. И если Вам от этого легче – пусть Вронский будет глубокой разносторонней личностью, а Каренин – нежным и чувствующим человеком, вот их-то мне совсем не жалко выставить в хорошем свете. Но пусть это будет у Вас в голове, ладно? Не надо портить другим людям воспоминаний от прекрасного романа Льва Николаевича, да ещё и обзывать их при этом «дураками» и «потребленцами».
Dixi

P. S. Прошу прощения, но даже на написание этого текста я потратил слишком много времени, поэтому спорить с Вами дальше не буду. Надеюсь лишь, что моё скромной исследование Вашего скромного исследования набоковского скромного исследования толстовского скромного исследования глубин человеческой души хоть чем-то Вам поможет.

В защиту Набокова - 2

2006-02-16T16:25:28Z

Постинг Натальи с оглавлением её опуса

В защиту Набокова - 1

Что же делает Наталья Воронцова-Юрьева?
Она начинает, как и положено, с начала. Вот отрывок, в котором показана первая встреча Анны и Вронского:

«Когда он оглянулся, она тоже повернула голову. Блестящие, казавшиеся темными от густых ресниц, серые глаза дружелюбно, внимательно остановились на его лице, как будто она признавала его, и тотчас же перенеслись на подходившую толпу, как бы ища кого-то. В этом коротком взгляде Вронский успел заметить сдержанную оживленность, которая играла в ее лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшею ее румяные губы. Как будто избыток чего-то так переполнял ее существо, что мимо ее воли выражался то в блеске взгляда, то в улыбке. Она потушила умышленно свет в глазах, но он светился против ее воли в чуть заметной улыбке».

Прекрасный отрывок – хорошая, добротная проза. Момент первой встречи будущих влюблённых. И вот, как его интерпретирует Наталья:
«А теперь представьте себе: Анна только что проделала долгую, довольно тягостную дорогу, наверняка устала, утомилась, как всякий живой человек, и вдруг – столько эмоций! Сначала – дружелюбие и внимательность. А потом и еще целый каскад – оживленность, улыбка, блеск во взгляде и даже свет в глазах – правда, все это приглушенное, сдержанное, но тем не менее сколько всего при короткой случайной встрече с незнакомым мужчиной!
Казалось бы, все объясняется просто – просто она всю дорогу проговорила о нем с матерью Вронского, чем, безусловно, вроде бы полностью объясняется эта внимательность – «как будто она признавала его», как будто она уже знала его.
И все-таки эмоций для такого пустяка слишком много. Лично у меня сложилось такое впечатление, что Каренина знает о Вронском что-то такое, чего он и сам о себе еще не знает. Что она уже знает о нем то, чего еще и нет вовсе, но что может случиться – если она того пожелает. И что свое желание в отношении Вронского уже взращено и сформировано в ней – задолго до самого Вронского, на месте которого, кстати, мог быть и кто-нибудь другой, потому что Вронский для нее лишь подходящий объект, соответствующий ее тайным желаниям, в существовании которых она вполне дает себе внутренний отчет.
Вот чем объясняется эта внимательность. И для того, чтобы ее план свершился (если, подчеркиваю, она того пожелает), ею немедленно задействован целый каскад технических средств, которые призваны не просто внушить Вронскому восхищение ее красотой, но заранее насадить его на крючок.»
Ну, не знаю, как Вы, а лично я бы не удивился, если бы узнал из дальнейшего анализа Натальи, что Каренина задумала государственный переворот, что она пьёт на ужин кровь христианских младенцев, или что она вообще пришелец с другой планеты. В самом деле, всё это обосновать ничуть не труднее, чем точку зрения, которую отстаивает Наталья. Из такого, в общем-то, простого отрывка, в котором Толстой пытается описать игривый взгляд – столько выводов, начиная с того, что у Карениной неправдоподобно сильный всплеск эмоций, и заканчивая тем, что она уже всё продумала и приговорила Вронского.
И такого анализа – сто страниц!!! Безжалостной трактовке подвергается каждое слово.
Вот типичный пример:
«Анна, прищурившись, смотрела на нее и улыбнулась, пожав ей руку. Но заметив, что лицо Кити только выражением отчаяния и удивления ответило на ее улыбку, она отвернулась от нее и весело заговорила с другою дамой»
Выводы Воронцовой-Юрьевой:
«Вот вам и всё. Смотрела прищурившись – будучи как бы настороже, как бы оценивая ситуацию, как бы внимательно и быстро просчитывая, чего ждать от Кити. Однако, увидев, что Кити вовсе не намерена и даже просто не в состоянии поддерживать этот неуместный и фальшивый тон дружбы, что вместо этого Кити отвечает ей выражением вполне уместного удивления (да и то правда, разве так ведет себя друг?), и понимая, что из-за этого может выйти для нее неприятность, Анна бросает Кити – спокойно отворачивается и заговаривает с другими. »
Из одного-единственного слова «прищурившись» - которое, замечу, могло означать что угодно, от того, что в помещении был яркий свет, до повышенного внимания к партнёру – Наталья делает целый каскад выводов, щедрою рукою насыпая эпитеты и стилистические украшения, типа «неуместный и фальшивый тон», «внимательно и быстро просчитывая», «разве так ведёт себя друг?»
Замечу, что Наталья не просто извращает трактовку всех неоднозначных слов и эпизодов. Зачастую она умудряется переврать достаточно однозначные моменты. Например, вот цитата из Толстого:
«Каренина села в карету, и Степан Аркадьич с удивлением увидал, что губы ее дрожат и она с трудом удерживает слезы.
– Что с тобой, Анна? – спросил он, когда они отъехали несколько сот сажен.
– Дурное предзнаменование, – сказала она».
И вот цитата из Воронцовой-Юрьевой:
«Дурное предзнаменование». Важный вопрос, до которого так и не додумался ни один восторженный критик: почему эта мысль пришла в голову только ей? Почему все остальные восприняли это как несчастье – как чужое несчастье, которое не имеет к их жизни никакого отношения, и только одна Анна воспринимает это как предзнаменование? При этом как дурное предзнаменование? »
Чертовски странный пассаж. Если Наталья позволит, я отвечу ей от имени всех критиков, которые не додумались до важного вопроса: КАРЕНИНА ВИДИТ В ЭТОМ ДУРНОЕ ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ ПОТОМУ, ЧТО ЕЁ САМУ ЗАДАВИТ ПОЕЗД. Надеюсь, буквы были достаточно большими, чтобы эта простая мысль стала понятна. Поскольку больше никого поезд не задавит, все остальные дурного предзнаменования в этом не видят. Естественно, тот факт, что Каренина увидела в этом предзнаменование, рационально объяснить нельзя: это чистейшей воды псевдомистика от Толстого – в духе его дурных снов, гаданий, спиритических сеансов и так далее. Обычный художественный приём, особенно для прозы того времени.
Или вот, цитата из Толстого:
«С презрением отказывая мужу в уважении, она готова немедленно реабилитировать его в собственных глазах, но при одном условии: если он убьет Вронского! Ее любимого, между прочим. Еще раз прочитаем этот отрывок:
"Я дурная женщина, я погибшая женщина, - думала она, - но я не люблю лгать, я не переношу лжи, а его (мужа) пища - это ложь. Он все знает, все видит; что же он чувствует, если может так спокойно говорить? Убей он меня, убей он Вронского, я бы уважала его. Но нет, ему нужны только ложь и приличие", - говорила себе Анна, не думая о том, чего именно она хотела от мужа, каким бы она хотела его видеть".
Потрясающе, с какой легкостью она рассуждает о смерти Вронского - и всего-то в обмен на уважение к ненужному ей человеку. Но до чего хороша мысль! Вронский мертв (и бог с ним, найдем другого), убийца-муж в тюрьме, а она свободна.»
Потрясающе, с какой лёгкость Наталья из фразы «убей он меня, убей он Вронского – я бы уважала его», делает вывод «Вронский мёртв, муж в тюрьме, а она свободна».
Я, конечно, здесь паясничаю, но делаю это с единственной целью – показать, как выглядит подобный приём при ближайшем рассмотрении. Действительно, чтобы сделать из мысли о том, что муж мог бы убить их обоих, вывод о том, что Анна стремится избавиться от любовника и мужа, и найти себе новую жертву, надо обладать сильной фантазией. И у мадам Воронцовой-Юрьевой она есть.

Разбирать весь текст Натальи, как вы понимаете, слишком долго, как долго разбирать и весь роман Толстого. Сейчас я попробую пройтись по наиболее ярким моментам в анализе Натальи, которые так или иначе касаются высказываний Набокова – ведь именно реабилитации его честного имени и посвящён весь этот текст.

Первый явный пассаж в сторону Набокова посвящён эпизоду с задавленным сторожем. Эпизод небольшой, но достаточно насыщенный, поэтому я приведу его полностью, до конца главы:

«Вронский взял под руку мать; но когда они уже выходили из вагона, вдруг несколько человек с испуганными лицами пробежали мимо. Пробежал и начальник станции в своей необыкновенного цвета фуражке. Очевидно, что-то случилось необыкновенное. Народ от поезда бежал назад.
- Что?.. Что?.. Где?.. Бросился!.. задавило!.. - слышалось между проходившими.
Степан Аркадьич с сестрой под руку, тоже с испуганными лицами, вернулись и остановились, избегая народ, у входа в вагон.
Дамы вошли в вагон, а Вронский со Степаном Аркадьичем пошли за народом узнавать подробности несчастия.
Сторож, был ли он пьян, или слишком закутан от сильного мороза, не слыхал отодвигаемого задом поезда, и его раздавили.
Еще прежде чем вернулись Вронский и Облонский, дамы узнали эти подробности от дворецкого.
Облонский и Вронский оба видели обезображенный труп. Облонский, видимо, страдал... Он морщился и, казалось, готов был плакать.
- Ах, какой ужас! Ах, Анна, если бы ты видела! Ах, какой ужас! - приговаривал он.
Вронский молчал, и красивое лицо его было серьезно, но совершенно спокойно.
- Ах, если бы вы видели, графиня, - говорил Степан Аркадьич. - И жена его тут... Ужасно видеть ее... Она бросилась на тело. Говорят, он один кормил огромное семейство. Вот ужас!
- Нельзя ли что-нибудь сделать для нее? - взволнованным шепотом сказала Каренина.
Вронский взглянул на нее и тотчас же вышел из вагона.
- Я сейчас приду, maman, - прибавил он, обертываясь в дверях.
Когда он возвратился через несколько минут, Степан Аркадьич уже разговаривал с графиней о новой певице, а графиня нетерпеливо оглядывалась на дверь, ожидая сына.
- Теперь пойдемте, - сказал Вронский, входя. Они вместе вышли. Вронский шел впереди с матерью. Сзади шла Каренина - с братом. У выхода к Вронскому подошел догнавший его начальник станции.
- Вы передали моему помощнику двести рублей. Потрудитесь обозначить, кому вы назначаете их?
- Вдове, - сказал Вронский, пожимая плечами. - Я не понимаю, о чем спрашивать.
- Вы дали? - крикнул сзади Облонский и, прижав руку сестры, прибавил: - Очень мило, очень мило! Не правда ли, славный малый? Мое почтение, графиня.
И он с сестрой остановились, отыскивая ее девушку.
Когда они вышли, карета Вронских уже отъехала. Выходившие люди все еще переговаривались о том, что случилось.
- Вот смерть-то ужасная! - сказал какой-то господин, проходя мимо. - Говорят, на два куска.
- Я думаю, напротив, самая легкая, мгновенная, - заметил другой.
- Как это не примут мер, - говорил третий.
Каренина села в карету, и Степан Аркадьич с удивлением увидал, что губы ее дрожат и она с трудом удерживает слезы.
- Что с тобой, Анна? - спросил он, когда они отъехали несколько сот сажен.
- Дурное предзнаменование, - сказала она.
- Какие пустяки! - сказал Степан Аркадьич. - Ты приехала, это главное. Ты не можешь представить себе, как я надеюсь на тебя.
- А ты давно знаешь Вронского? - спросила она.
- Да. Ты знаешь, мы надеемся, что он женится на Кити.
- Да? - тихо сказала Анна. - Ну, теперь давай говорить о тебе, - прибавила она, встряхивая головой, как будто хотела физически отогнать что-то лишнее и мешавшее ей. - Давай говорить о твоих делах... Я получила твое письмо и вот приехала.
- Да, вся надежда на тебя, - сказал Степан Аркадьич.
- Ну, расскажи мне все.
И Степан Аркадьич стал рассказывать.
Подъехав к дому, Облонский высадил сестру, вздохнул, пожал ее руку и отправился в присутствие... »

Тот факт, что Облонский в этом эпизоде представляется человеком поверхностным, думаю, никто под сомнение не ставит, и здесь Набоков был бы солидарен с Натальей Воронцовой-Юрьевой. Основной вопрос в трактовке поведения главных героев: Вронского и Анны.
Даже если просто посмотреть на последовательность действий, видно, куда она нас ведёт: Вронский идёт посмотреть на труп, и возвращается; героям сообщают, что у погибшего осталась большая семья; Анна спрашивает, нельзя ли помочь жене погибшего; Вронский молча идёт помогать, и отдаёт помощнику начальника станции двести рублей, не говоря, для кого они предназначаются; начальник станции догоняет их и Вронский говорит, что предназначаются они, жене погибшего, «не понимаю, о чём спрашивать»; Стива во всеуслышание восхищается Вронским.
Набоков пишет по этому поводу дословно следующее (с контекстом):

«Роковая смерть железнодорожного сторожа, совпавшая с их знакомством, становится мрачным и таинственным предзнаменованием, соединившим их. Вронский хладнокровно помогает семье покойного лишь потому, что Анна беспокоится о ней. Замужние великосветские дамы не должны принимать подарков от незнакомых мужчин, а Вронский делает Анне этот подарок. Еще нужно отметить, что Анна стыдится и благородного жеста, и внезапного сближения, выросшего из случайной смерти или несчастного случая, словно это — первый шаг в ее неверности мужу, поступок, о котором нельзя упоминать в присутствии Каренина или Кити, влюбленной во Вронского. »

После этого Воронцова-Юрьева просто набрасывается на Набокова и ну его дубасить: как это так, опорочить такой чистый и прекрасный поступок Вронского! Цитировать не буду, тирада очень длинная, но ничего такого, что стоило бы именно процитировать, там нет.
Что ж, момент, ещё раз повторюсь, неоднозначный. Моё личное мнение: оба главных героя выглядят здесь хорошо, Анна наталкивает Вронского на мысль о том, чтобы помочь вдове погибшего, Вронский помогает. Но если уж Наталья так увлекается конспирологией, и ищет во всём скрытые мотивы, то они здесь гораздо лучше проглядывают у Вронского, нежели у Анны. В самом деле – отдал деньги какому-то чужому человеку (помощнику начальника станции, который со вдовой сторожа мог быть вообще не знаком), при этом, когда ему задают вопрос, для чего, собственно, предназначаются эти деньги, отвечает так, чтобы слышали все, что это для вдовы погибшего, ещё и удивляется – «что, мол, непонятного?»
Конечно, эта трактовка довольно надумана, и здесь мы уподобляемся Наталье Воронцовой-Юрьевой, но ведь не просто так же Толстой вставил этот эпизод – да ещё и именно в таком разрезе. Предположить, что единственным мотивом Вронского здесь было выпендриться перед Анной, конечно, сложно, но тот факт, что деньги эти явно имели двойственную природу – с одной стороны, помощь вдове, с другой – установление некоей связи между Анной и Вронским, причём устанавливает её именно Вронский, этими деньгами – достаточно просто. Таким образом, Вронский словно действительно «делает подарок Анне» - причём, Набоков очень к месту отмечает, что сделать обычный подарок, любого толка, пусть даже и безобидный, Вронский не может – Анна замужем.
Набоков хотел сказать, что Вронский не так заботится здесь о вдове сторожа, как следует за замечанием Анны, но, конечно же, словосочетание «хладнокровно помогает» с литературной точки зрения откровенно неудачное.
Однако – и здесь я просто обязан напомнить об этом читателю – мы говорим здесь не о книге, в которой Набоков излагает критический анализ романа, а о лекциях, которые он записал в своё время исключительно для собственного удобства. Именно из-за этой приблизительной рукописности в тексте и можно регулярно встретить «этот абзац Набоков зачеркнул» или «эту фразу Набоков оставил в скобках». А поскольку записывался текст исключительно для себя – чтобы служить подспорьем при чтении лекций – то претензий к удачности или неудачности отдельных фраз, по-моему, здесь быть не может.

Следующий фрагмент у Набокова, который задевает чувства Натальи – фраза о двойственной природе Анны. Вот что пишет наша неутомимая разоблачительница:

«Впрочем, в одном месте Набоков почти проговорился… «Двойственная природа Анны просвечивает уже в той роли, которую она играет при первом появлении в доме брата, когда своим тактом и женской мудростью восстанавливает в нем мир и в то же время, как злая обольстительница, разбивает романтическую любовь молодой девушки».
Я сейчас даже не буду говорить о том, что ни такт, ни женская мудрость в природе Анны даже не ночевали, а помирить супругов ей помогли фамильные хитрость и лживость, а вот на злую обольстительницу внимание обращу. Потому что в первом варианте фраза звучала несколько иначе: ««Нужно отметить, что Анна, с такой мудростью и тактом помирившая поссорившихся супругов, одновременно приносит зло, покорив Вронского и разрушив его помолвку с Кити».
Согласитесь: одно дело «как злая обольстительница», тут силен эффект допущения (как), помноженный на снисходительный смысл обольстительницы, а другое дело «приносит зло» – здесь категоричность и никакого смягчения. Видимо, по этой причине данный вариант и был вычеркнут Набоковым…»

Как видим, моё предыдущее замечание о том, что работа Набокова – не более, чем вспомогательный текст для чтения лекций, оказалось совсем не лишним. Но если уж мы начали ковыряться в том, что Набоков вычеркнул, а что исправил – давайте, Наталья, оставаться честными до конца. Давайте вспомним о том, что изначальный вариант («приносит зло») мало того, что довольно корявенький со стилистической точки зрения, ещё и вычеркнут был совсем не из того места, куда был вставлен итоговый вариант («как злая обольстительница»), кстати, гораздо более красивый с точки зрения языка. В тексте лекций между тем местом, откуда Набоков вычеркнул изначальные слова (описание сюжета) до того места, куда он их вставил (разбор действующих лиц) находится 20 страниц машинописного текста (то есть около 50 набоковских рукописных). Думаю, любой человек, который хоть раз пробовал написать художественный текст длиннее школьного сочинения, согласится, что при перенесении фразы из одной части текста в другую (между которыми – замечу – находится 50 страниц) автор мог просто не вспомнить точно свою собственную формулировку, или же просто заменить её той, что пришла в голову – кстати, более удачной со стилистической точки зрения.
В любом случае, приписывать Набокову, будто он боготворил Анну, а в этом единственном месте «проговорился», по меньшей мере странно: Набоков около десяти страниц тратит на разбор толстовского посыла о греховности Анны, и о том, за что она была наказана.

Следующий памятный отрывок из Набокова, к которому цепляется мадам Воронцова-Юрьева – это его трактовка встречи с мужем после поездки в Москву:

«В знаменитой сцене, когда Каренин встречает ее на петербургском вокзале, она вдруг замечает, как торчат у него уши. Раньше она никогда не обращала на них внимания, потому что никогда не оглядывала его критически, он был неотъемлемой частью той жизни, которую она безоговорочно принимала. Теперь все изменилось. Ее страсть к Вронскому — поток белого света, в котором ее прежний мир видится ей мертвым пейзажем на вымершей планете. »

Ну а вот неподражаемый комментарий Натальи:

«Похоже, только Набокову могло прийти в голову возвести такую простую вещь, как оттопыренные уши мужа, в ранг мертвого пейзажа на вымершей планете. Да и вообще занятно было узнать, что любовь Вронского наконец-то открыла Анне глаза на уши! И это после девяти лет брака. Разумеется, настоящей причиной этого ее внезапного отвращения к ушам было совсем другое, но мы еще к этому вернемся... »

Ну, во-первых, Набоков не «возводит оттопыренные уши в ранг мёртвого пейзажа на вымершей планете». Уши у него, как и у Льва Толстого – лишь триггер, который заставил Анну вообще пересмотреть свои отношения с мужем, и в итоге привёл её в объятия Вронского. А пейзаж или там планета – это метафоры для описания жизни Анны, красивые, кстати, метафоры.
Но самое интересное не это, а то, что так отчаянно критикуя Набокова, и называя его слова об ушах «ложью», Наталья в итоге сама указывает на то, что уши эти фигурируют затем на страницах толстовского романа очень часто. Причём, никакого объяснения того, почему же эти злополучные уши вдруг всплыли сейчас, после десяти лет брака (а это действительно так!!!) Наталья не даёт. Что ж, видимо это прерогатива гениев – оплевать Набоковых с ног до головы, а потом с ними согласиться.

Следующая фраза из лекций Набокова, с которой отчаянно спорит Наталья – это представление о физической природе любви между Карениной и Вронским. Вот, собственно, набоковская фраза:

«Союз Анны и Вронского основан лишь на физической любви и потому обречен»

А вот, что пишет Наталья по поводу физических отношений между Анной и Вронским (привожу не всю главу, а свои любимые места):

«Честно сказать, первая интимная сцена между любовниками меня потрясла.
«То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания; то, что для Анны было невозможною, ужасною и тем более обворожительною мечтою счастия, – это желание было удовлетворено».
<...>Вронский в очередной раз предлагает – и Анна соглашается. Они едут к Вронскому, и там, трепеща и предвкушая, она позволяет себя раздеть, а потом и уложить на диван.
А теперь проведем следственный эксперимент. Положим, вы замужем, но вдруг вы влюбились. В другого. Вас одолела страсть<…> И вот наконец порыв страсти кидает вас в постель<...> Последние конвульсии блаженства – и вот вы уже… Минуточку. А что же, собственно, дальше? Обнимаете партнера ослабевшей от счастья рукой? Шепчете ему на ушко милые глупости? Смотрите на него томными и тем не менее сияющими глазами? Лежите без сил и легкая улыбка, как волшебная искра, блуждает по вашим губам? Или в вас немедленно шевелится раскаянье и тут же, спустя буквально секунду после оргазма, просыпаются совесть и стыд? И, не успев остыть от плотских утех, вы с рыданиями бросаетесь на пол и рвете на себе волосы?
Может такое быть? Честно говоря, мне крайне трудно поверить, что вы, здравый человек, способны на такое странное поведение. В конце концов, даже если совесть и преследует вас каждые десять секунд, то все равно это не в природе человека – не успев продышаться наслажденьем, в ту же секунду переключиться на раскаянье, да еще озвучив ее на полную громкость! В конце концов, против физиологии не попрешь, а она сейчас требует расслабления: невозможно испытывать муки совести и оргазм одновременно. И, в конце концов, ваш партнер ни в чем не виноват. В конце концов, вы сами поехали к нему и вам же самой только что, секунду назад, были так приятны его прикосновенья. Так стоит ли портить другому человеку настроение в такие особенные мгновенья? В конце концов, несколько минут совесть может и потерпеть. Да и вообще в эти несколько минут после оргазма совесть должна пребывать в естественной отключке.
Конечно. Именно так вы себе и скажете. Если, конечно, вы не манипулятор и своим поведением не преследуете совсем иную цель, – о которой ваш любимый даже и понятия не имеет…
А теперь посмотрим, что в подобной ситуации происходит у Вронского с Анной. А происходит что-то странное. Не успела на Вронском высохнуть даже первая капля пота удовлетворенного желания, как Анна – вместо того чтобы хотя бы по-человечески улыбнуться ему (а уж потом рыдать и страдать) – немедленно устраивает ему дикую – дичайшую! – сцену с мучительными стенаньями про стыд и позор.
Такое впечатление, что она как будто нарочно ждала этого момента, чтобы напрочь изгадить всю радость Вронского
<…>
как бы с трудом пересилив стыд, она встает:
«– Все кончено, – сказала она. – У меня ничего нет, кроме тебя. Помни это.
– Я не могу не помнить того, что есть моя жизнь. За минуту этого счастья...
– Какое счастье! – с отвращением и ужасом сказала она…»
Зачем же ей понадобилось так изгадить Вронскому самые сладкие (самые естественно сладкие, сказала бы я) первые минуты радости?
<…>
[Чтобы] накрепко внушить Вронскому чувство вины и чувство ответственности.<…>
«У меня ничего нет, кроме тебя. Помни это» – вот он, кодовый ключ к управлению Вронским. Ты меня приручил? Приручил. Ну вот и неси теперь за меня ответственность! Удобная позиция.»

Хм, восхитительная тирада. Ну, не буду разбирать риторические приёмы Воронцовой-Юрьевой, хотя вот она-то как раз представляет нашему внимания широчайший арсенал манипулирования читательским вниманием. Посмотрим, лучше, на текст Толстого.
Я надеюсь, внимательный читатель помнит, что Толстой, как высококультурный автор, вполне в духе времени, сексуальную сцену просто опускает. Он начинает с того, что желание удовлетворено. То есть все эти «Вронский в очередной раз предлагает – и Анна соглашается. Они едут к Вронскому, и там, трепеща и предвкушая, она позволяет себя раздеть, а потом и уложить на диван» - чистейший творческий вымысел, и вымысел не Льва Николаевича, а Натальи Воронцовой-Юрьевой.
Далее, в первой фразе 11 главы второй части романа содержится прекрасная деталь – «То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания <…> – это желание было удовлетворено». Это слова Толстого. Конечно, рьяная защитница Вронского – Наталья – находит множество скрытых смыслов в неоднозначных фразах, которые могут говорить о низости Анны, но напрочь игнорирует прямой текст от Льва Николаевича, когда речь идёт о глубине психической жизни невинно убиенного Анной младенца Вронского. Что ж, Толстой прекрасной характеризует нам персонажа.
Целый год последний мечтает выебать Анну.
Причём не в сад её, там, сводить, стихов ей прочесть или заняться вместе индийской медитацией – Вронский мечтает её выебать. И не просто мечтает, а это единственная мечта, которая заменяет ему все остальные желания (!!!), то есть воды ему не давайте, хлебом не кормите – дайте с Аней поебаться. Ну, конечно, глубокий и прекрасных характер нам нарисовал Лев Николаевич, пиздец просто, слова не сказать.
Анна здесь тоже хороша – что и подмечает Владимир Владимирович Набоков, говоря исключительно о физической природе их любви. Но мы не об этом. Смотрим дальше за неуёмной фантазией Натальи Воронцовой-Юрьевой, и следим за текстом Толстого.
Толстой, как я уже сказал, начинает с момента, когда все кончено – более того, у Толстого Анна сидит на диване, и, судя по всему, уже одета – потому что после диалога с Вронским, цитирую: «— Ни слова больше, — повторила она, и с странным для него выражением холодного отчаяния на лице она рассталась с ним», то есть не пошла одеваться, а рассталась, вероятно, сразу, не меняя выражения лица.
Таким образом, все гневные рассуждения Натальи о том, что Анна «тут же <…> спустя секунду после оргазма, бросается на пол и рвёт на себе волосы» являются с точки зрения хронологии событий чистейшей воды домыслом. Домыслом, который ею, естественно, выдаётся за однозначный логический вывод из текста. И, кстати, что там с бросанием на пол и рваньём волос? А вот снова Толстой, дословно:

«…она опускала свою когда-то гордую, веселую, теперь же постыдную голову, и она вся сгибалась и падала с дивана, на котором сидела, на пол, к его ногам; она упала бы на ковер, если б он не держал ее.
— Боже мой! Прости меня! — всхлипывая, говорила она, прижимая к своей груди его руки»

Конечно, становиться на колени и просить прощения – это ужасная истерика! Это «дикая – дичайшая! – сцена с мучительными стенаниями». Просто психопатка какая-то, а не Анна Каренина.

И, наконец, на закуску, слова Толстого о мотивах Анны: «Она чувствовала себя столь преступною и виноватою, что ей оставалось только унижаться и просить прощения; а в жизни теперь, кроме его, у ней никого не было, так что она и к нему обращала свою мольбу о прощении. Она, глядя на него, физически чувствовала свое унижение и ничего больше не могла говорить.»
Обращаю ваше внимание вот на это вот «в жизни теперь, кроме него, у неё никого не было» - это не слова, и даже не мысли Анны, а авторский текст Льва Николаевича Толстого. Конечно, Анна – жуткий манипулятор. Только, по-моему, Толстой об этом не догадывался.
Но что-то мы ушли в сторону, и стали защищать Анну Каренину – а ведь в наши планы входила всего лишь защита Набокова.
Идём дальше.

В защиту Набокова - 3

В защиту Набокова - 1

2006-02-16T16:23:20Z

В защиту Набокова.

Предысторией всего нижеизложенного явились три факта, в чрезвычайно разной степени повлиявших на судьбы русской литературы, словесности, и, наконец, самое русского языка. Первым фактом оказалось написание Львом Николаевичем Толстым в середине 1870ых годов романа «Анна Каренина», событие, вне всякого сомнения, важное не только в разрезе русской, но даже и мировой культуры. Вторым фактом стало прочтение Владимиром Владимировичем Набоковым, человеком, также не нуждающимся в представлении, в Уэльслейском колледже, Гарвардском и Корнелльском университетах серии лекций по русской литературе – которые он, приблизительно в пятидесятых годах двадцатого века, записал на бумаге. Ряд этих лекций – прошу читателя обратить внимание на это обстоятельство – были посвящены литературному наследию графа Льва Толстого, и, в частности, его роману «Анна Каренина», который Набоков считал одной из вершин литературы. И, наконец, третье событие в этом ряду – написание некоей Натальей Воронцовой-Юрьевой сценария-эссе «Анна Каренина. Не божья тварь», с которым можно ознакомиться в Живом Журнале Натальи . Событию этому, без сомнений, самому незначительному из перечисленных, суждено было стать ключевым для появления на свет этого текста, который вы, дорогой читатель, сейчас держите в руках.
Дело в том, что свою неуёмную энергию и жизненную жажду Наталья потратила на обоснование точки зрения, согласно которой Набоков, вкупе с целым рядом других авторитетов в русской литературе, глупил, лицемерил и даже откровенно лгал, излагая нам своё понимание романа. Я редко решаюсь вступаться за кого-либо – тем более, вступаться за личность столь авторитетную, как Владимир Владимирович – однако же, хула на творчество классиков кажется мне по крайней нечестной: ведь ответить-то они не могут. И поскольку Владимир Набоков – который оппонировал бы Наталье много лучше вашего покорного слуги – к сожалению уже скоро тридцать лет, как почил в бозе, я взял на себя смелость отстоять позиции классика.
Мы начнём с диспозиции. Для начала я, по доброй традиции, освежу в памяти читателя сюжет и основные нюансы романа Льва Николаевича, затем изложу своё вИдение смысла происходящих событий, мотивов персонажей и, собственно, несущих идей книги. После этого, что немаловажно, я постараюсь описать своё понимание точки зрения Владимира Владимировича Набокова, а также интерпретировать те моменты в ней, которые мне представляются спорными. И уже после этого мы сможем перейти к детальному разбору аргументации Натальи Воронцовой-Юрьевой.

Итак, «Анна Каренина».
Довольно объёмный роман, написанный в семидесятых годах девятнадцатого века (опубликован в 1877ом) графом Львом Толстым. Действие романа разворачивается в 1872-1876ом, то есть непосредственно в то же самое время, когда роман писался, преимущественно в России (редкие поездки персонажей в Европу едва ли могут считаться перенесением места действия).
Главные герои романа – Анна Каренина, красивая и обаятельная светская дама 25-30+ лет, её муж, Алексей Каренин, солидный чиновник с положением 45-50 лет, Алексей Вронский, яркий молодой человек, профессиональный военный 30- лет.
Другие персонажи – Стива Облонский, брат Анны 40- лет, светский повеса, Долли Облонская, золовка Анны (жена Стивы), светская дама 33-37 лет, Кити Щербацкая, дальняя родственница Анны (сестра Долли), светская девушка 19(?) лет, Николай Левин, будущий муж Кити, 35- лет. Ряд других персонажей не играет существенной роли в романе.
Роман начинается с описания конфликта в доме Облонских – Стива заигрывал (изменял жене?) с гувернанткой, об этом стало известно Долли, и это приводит к серьёзному конфликту супругов. Анна приезжает из Петербурга, где она живёт, в Москву, где живут Облонские, чтобы помирить их. Она едет в одном купе с матерью Вронского, и сталкивается с ним, сходя с поезда: для неё тогда Вронский – это мужчина, ухаживающий за её родственницей, Кити, который, возможно, скоро сделает ей предложение. В Москве Анна мирит брата с золовкой, и танцует на балу, где, противу ожидания, Вронский не только не делает предложения Кити, но всё время танцует с Анной. По дороге назад из Москвы, Вронский едет в поезде вместе с Анной, у них завязываются романтические отношения, которые они скрывают от всех. Вронский долго ухаживает за Анной, но в конце концов они становятся любовниками, и отношения их начинают развиваться стремительно. Скоро Анна уже не хочет их скрывать. Она объявляет мужу о желании развода, рожает от Вронского ребёнка, и начинает жить с Вронским: они путешествуют, живут в его имении. Каренин пытался уговорить Анну не разводиться, и предлагал ей сохранять существующее положение дел: она и Вронский остаются любовниками, а он постарается закрывать на это глаза; когда Анна отказывается от его предложения, он не даёт ей развода, и не отдаёт ей сына. После путешествий Анна и Вронский в конце концов возвращаются в Москву, где Анна предаётся страданиям о сыне и неполученном разводе, а Вронский предаётся развлечениям и конфликтам с Анной. Немаловажную роль здесь играет и мнение света, который отказывается принимать такие отношения: адюльтер здесь в порядке вещей, но открыто жить с мужчиной, имея законного мужа, и тем более требовать развода – это явное пренебрежение существующим укладом. Когда Анна замечает, что Вронский уделяет ей гораздо меньше внимания, чем раньше, и начинает подозревать его в измене, она не выдерживает и заканчивает жизнь самоубийством, бросаясь под поезд.
Я опускаю много деталей, и подробностей жизни других персонажей, также как могу что-то напутать в хронологии, но в целом вышеприведенное описание достаточно точно отражает события романа.
Традиционная трактовка текста Толстого интерпретирует события, как драму «греховной любви», причём греховной в двух смыслах. С одной стороны, Анна живёт с Вронским во грехе, изменяя при этом законному мужу, с другой – Анна и Вронский пренебрегают мнением света, из-за чего их отторгает социальное окружение. Трактовальщики немного расходятся в представлениях о том, как сам Лев Николаевич относился к Анне: не смотря на явную симпатию автора к достоинствам главной героини, большинство всё-таки склонно считать, что он её недолюбливал, и именно этим обуславливается печальная концовка её истории.
Моё личное понимание романа не сильно отличается от общепринятого. Наиболее симпатичным персонажем мне представляется сама Анна – воплощение женственности, причём как всех женских достоинств, так и всех женских слабостей в то же время. Она красива, умна, обаятельна, доброжелательна, но в то же время не способна противостоять соблазну, и слишком сильно хочет своего, может быть немного эгоистического, счастья – даже в ущерб счастью других людей, мужа, сына.
Каренин – классический «большой человек», в целом, положительный персонаж, но, как и все, кто ставит своё дело в жизни на первый план, он не в ладах со своими чувствами, и за это вынужден поплатиться семьёй и отношением социального окружения.
Вронский – так же, вероятно, персонаж положительный, хотя так же, как и все герои романа, сложный. Он либо слишком молод, либо простоват, чтобы не понимать, к чему приведут его отношения с Анной, да и глубину чувства Анны он явно недооценивает. Он вообще относится к любви и семье несколько проще: она занимает в его жизни важное место, но не исключительное, как в жизни Анны.
В целом же, «Анна Каренина» кажется мне трагедией положений, как «Гамлет», а не трагедией системы, как «Король Лир». То есть, в принципе, всё могло бы сложиться по-другому – но сложилось именно так. И, в общем-то, виновником происходящего является переменчивый случай, хотя каждый персонаж, остался ли он в итоге жив и счастлив, или не достиг того, чего хотел – ответственен за свою судьбу сам.

Набоков очень любил этот роман, и потому посвящает значительную часть своих «Лекций по русской литературе» именно «Анне Карениной». Он считает этот текст одним из самых значительных текстов не только классической русской литературы, но и вообще мировой литературы того времени – хотя и указывает на то, что переводить роман, учитывая язык и специфику литературного мира Толстого – чрезвычайно сложно.
Он очень симпатизирует самой Анне Карениной, которую называет «одной из самых привлекательных героинь мировой литературы». В то же время, он отмечает, что до встречи с Вронским Анна вела жизнь, скорее, «поверхностную». «Анна — молодая, прекрасная женщина, очень добрая, глубоко порядочная, но совершенно обреченная. Выйдя замуж за чиновника с многообещающей карьерой, Анна ведет беззаботную светскую жизнь в самом блестящем петербургском обществе. Она обожает своего маленького сына, уважает мужа, на 20 лет ее старше, и ее кипучая, жизнерадостная натура охотно принимает все поверхностные удовольствия жизни».
Отношение к Каренину у Набокова, скорее, нейтральное, хотя он и смотрит на него зачастую через призму восприятия Анны, которая начинает тяготиться их браком по ходу развития отношений с Вронским. Впрочем, Набоков отмечает, что «в глубине души Анна любит его так же, как и Вронского: обоих зовут Алексеями, оба они снятся ей во сне как спутники ее жизни».
Вронского же Набоков одаряет обилием эпитетов, которые сводятся, преимущественно, к тому, что последний недостоин любви Анны. Он называется его «поверхностным», «вертопрахом», «бездарным». Вместе с тем, Набоков нигде не уличает его в злом умысле: всё зло, сотворённое руками или по вине Вронского, он делает, скорее, по глупости, и очень об этом жалеет; Набоков цитирует слова самого Вронского из текста Толстого: «Ааа! — промычал Вронский, схватившись за голову. — Ааа! что я сделал! — прокричал он. — И проигранная скачка! И своя вина, постыдная, непростительная! И эта несчастная, милая, погубленная лошадь!». Забавно, кстати – это уже моё дополнение – что здесь Вронский прежде всего жалеет проигранной гонки; на втором месте для него стоит собственное чувство вины, и уже на третьем – несчастная лошадь.
Набоков хорошо понимает, что всё происходящее в романе – вымысел, служащий, в первую очередь, художественным целям. И своё отношение к Анне, Вронскому, Каренину и другим персонажам он в первую очередь пропускает через своё понимание Толстого: что хотел скачать мэтр? На что он намекает, что проповедует?
Набоков находит в романе несколько любовных линий, более или менее успешных, и сравнивает линию «Анна-Вронский» со всеми ними по очереди. Он выделяет в романе две главных любовных истории – помимо «Анна-Вронский», это ещё линия «Кити-Левин». Напомню, что после того, как Кити «осталась у разбитого корыта» в своих надеждах относительно брака с Вронским, она через какое-то время получает повторное предложение от Левина, выходит за него замуж, рожает ребёнка, и именно на этих отношениях останавливается Толстой в конце книги, после смерти Анны. Набоков указывает, что Толстой противопоставляет идиллический брак Кити и Левина страстным, но бесперспективным отношениям Анны и Вронского. С точки зрения Набокова, Толстой здесь наказывает Анну за то, что её любовь «физическая», вознаграждая Левина за «духовность» его отношений с Кити. Я бы добавил, что «вопиющая телесность» женщин, о которой я писал в одном из своих рассказов, была в принципе ненавистна Толстому. Он мог хорошо относиться к женщине и поощрять её, как персонажа, только тогда, когда она «поднималась на духовный уровень» - это прослеживается в целом ряде его произведений, где он вообще-то обходится с женщинами не слишком добро. Телесность, витальность – то есть женственность – Анны Толстой описывает с нескрываемым раздражением. Кити же – девушка куда менее броская, нежели Анна, однако она оказывается способна на любовь совершенно иного толка, если хотите, «нравственную любовь» (здесь Толстой близок к Канту ;-)). По меткому замечанию Набокова, «Женитьба Левина основана на метафизическом, а не физическом представлении о любви, на готовности к самопожертвованию, на взаимном уважении», и поэтому брак Кити и Левина, с точки зрения Толстого, обречён на счастье. Набоков много времени посвящает персонажу Левина, видя в нём Альтер-эго Толстого. Левин, натура глубокая и думающая, постепенно по ходу книги приходит к вере, причём, по замечанию Набокова, к вере толстовского толка: «Левин, который годами не бывал в церкви и считал себя атеистом, чувствует первые схватки рождения веры, их вновь сменяют сомнения, но в конце книги мы видим, что он переживает внутренний переворот, обретает благодать, и Толстой деликатно тянет его в секту толстовцев».
Помимо описания душевного пути героев, Набоков много времени уделяет текстологии романа: он подробно рассматривает его структуру, хронологию, композицию и т.д. На этом мы с вами останавливаться не будем, ибо на этом не останавливается наш неутомимый критик, Наталья Воронцова-Юрьева. А поскольку, напомню, нашей главной и единственной целью здесь является защита Владимира Владимировича Набокова от её искромётных нападок, мы сосредоточимся на том, что критикует она.

Прежде всего, Наталья перечисляет т.н. «Мифы об Анне Карениной», которые она, по умолчанию, приписывает всем трактовальщикам романа, которые были до неё – в том числе и Владимиру Владимировичу. Вот они, эти мифы:

1.Анна несчастна в браке с Карениным.
2.Анна не любит мужа, потому что его невозможно любить.
3.Анна любит Вронского.
4.Анна жертвует своим положением в обществе ради любви.
5.Она пожертвовала ради Вронского вообще всем.
6.Она смело решается отстаивать свое право на любовь.
7.Она гибнет под влиянием бездушного света, не пожелавшего позволить ей любить.
8.Анна любит сына.
9.Анна несчастна в разлуке с сыном.
10.Анна - глубоко чувствующая натура.
11.Анна - крайне совестливая личность, имеющая глубокую нравственную природу.
12.Вронский - пошлый эгоист, которому важнее развлекаться, чем думать об Анне, которая ради него пожертвовала всем.
13.Каренин - бездушное холодное существо, которое иногда почему-то способно на высокие поступки.
14.Каренин не способен на любовь.
15.Каренину глубоко плевать на Анну.
16.Каренин озабочен только своим положением в свете, а больше его ничего не интересует.
(пронумеровал я, для удобства).

Это действительно мифы, в том смысле, что приписываются они традиционной «школьной» трактовке романа – и уж тем более Набокову – совершенно голословно. Из приведенного списка точке зрения Набокова действительно соответствуют утверждения с 3го по 6е и с 8го по10е, то есть семь из шестнадцати (!).
Сейчас мы пройдёмся по ним подробно, но, прежде всего, обратим внимание на то, что Наталья, мало того, что она чрезвычайно эмоциональна, ещё и до крайности категорична. Она не оставляет места оценкам типа «данный персонаж временами такой, а временами такой». Если персонаж ведёт себя непоследовательно, то Наталья даёт ему (и, соответственно, приписывает своим оппонентам) оценку типа «этот персонаж белый, но временами, ПОЧЕМУ-ТО, становится чёрным» (слово «почему-то» я специально выделил, так у Натальи). Хотя Наталья нигде прямо не делит персонажей на положительных и отрицательных, в каждом её слове сквозит однозначная оценка: этот – хороший, а этот – плохой. Забавно, что Наталья посвятила Анне Карениной огромный текст (почти 400 тысяч знаков, если считать без пробелов!), конечно, уступающий по размерам самому роману, но превосходящий у Набокова не только разбор романа, но и вообще все его «Лекции по русской литературе» (не считая Гоголя, анализ творчества которого, как известно, у Набокова достиг размеров отдельной книги). И на всём пространстве семидесяти шести с половиной тысяч слов Наталья нигде ни разу не пишет о неоднозначности или сложности персонажей, ситуаций и событий. Напротив, для неё в романе всё ясно и кристально прозрачно.
А между тем, Лев Николаевич, разумеется – и, думаю, сама Наталья спорить с этим не будет – написал роман чрезвычайно сложный, в котором много неоднозначностей. Набоков, скажем, много внимания уделяет тому, чтобы показать персонажей с разных сторон, изобразить их положительные и отрицательные черты. И вот, среди прочего, что он пишет по сути приведенных Натальей мифов:

1.Анна несчастна в браке с Карениным.
Набоков: Выйдя замуж за чиновника с многообещающей карьерой, Анна ведет беззаботную светскую жизнь в самом блестящем петербургском обществе. Она обожает своего маленького сына, уважает мужа, на 20 лет ее старше, и ее кипучая, жизнерадостная натура охотно принимает все поверхностные удовольствия жизни.
Пардон, где Набоков говорит о несчастье Анны? Анна была не-пробел-счастлива, то есть особенного счастья в браке с Карениным не снискала, но брак был вполне успешным, и Набоков это подчёркивает. Более того – Анна вообще впервые задумывается о своём браке лишь по возвращении из первой поездки в Москву, когда замечает эти злополучные уши Каренина. И подчёркивается этим отнюдь не несчастливость их брака, а то, как меняется восприятие Анной их с Карениным вполне успешного брака в разрезе её любви к Вронскому.

2.Анна не любит мужа, потому что его невозможно любить.
Набоков: в глубине души Анна любит его так же, как и Вронского: обоих зовут Алексеями, оба они снятся ей во сне как спутники ее жизни.
Здесь комментарии, по-моему, вообще излишни. Набоков прямым текстом пишет, что Анна любит мужа. Здесь, как мне кажется, и Толстой, и, вслед за ним, Набоков, старались показать, что Анна любит и Вронского и Каренина, но любовь к Вронскому – любовь-влечение, любовь-страсть, телесная, физическая – конечно, намного сильнее любви к Каренину, любви-уважения.

7.Она гибнет под влиянием бездушного света, не пожелавшего позволить ей любить.
Набоков: На первый взгляд может показаться, что общество покарало Анну за любовь к человеку, который не был ей мужем. Конечно, такого рода «мораль» совершенно «аморальна», не говоря уже о художественной недостоверности, ведь у других представительниц света, того же высшего общества сколько угодно любовных связей, только тайных, «под темной вуалью». (Вспомните синюю вуаль Эммы во время ее прогулки с Родольфом и черную вуаль во время свидания с Леоном.)
Набоков ясно говорит, что Анна была покарана не за любовь, а за пренебрежением светскими правилами. Когда ты плюёшь в бездну, бездна тоже плюёт в тебя. А любить Анне никто не мешал, на этом недвусмысленно настаивают и Толстой, и Набоков.

11.Анна - крайне совестливая личность, имеющая глубокую нравственную природу.
Честно говоря, такой бред даже комментировать не хочется. Как раз вина Анны и состояла в том, что она предпочла чувственность – совести.
Набоков: Толстой-художник с присущей ему силой образного видения сравнивает две любви, ставя их рядом и противопоставляя друг другу: физическую любовь Вронского и Анны (бьющуюся в тисках сильной чувственности, но обреченную и бездуховную) и подлинную, истинно христианскую (как ее называет Толстой) любовь Левина и Кити, тоже чувственную, но при этом исполненную гармонии, чистоты, самоотверженности, нежности, правды и семейного согласия.
Анна, как пишет Набоков, «добропорядочна», однако ни о какой глубоко нравственной природе нигде речи не идёт. Глубоко нравственная природа, по Набокову, присуща Левину, и его отношениям с Кити – почему, собственно, их Толстой и оставляет здравствовать, бросив Анну под колёса поезда.

12.Вронский - пошлый эгоист, которому важнее развлекаться, чем думать об Анне, которая ради него пожертвовала всем.
Набоков: …Вронский, поразительно красивый, но чересчур коренастый человек, чрезвычайно обходительный, но без всякого таланта, милый, но довольно заурядный…
…Конечно же, он [Вронский] несравненно более тонкий человек, чем грубый любовник Эммы…
…Доведенная до отчаяния грязью и мерзостью, в которой тонет ее любовь, однажды майским воскресным вечером Анна бросается под колеса товарного поезда. Вронский понимает слишком поздно, что он утратил. Весьма кстати для него и для Толстого начинается русско-турецкая война, и в 1876 г. он отбывает на фронт с добровольным ополчением…
Набоков не испытывает особенных симпатий к Вронскому, и, как я уже говорил, не стесняется уничижительных эпитетов. Однако, думаю, приведённых цитат (пусть и вырванных из контекста) достаточно, чтобы показать, что Вронский, с точки зрения Набокова, не отрицательный персонаж, а, скорее, человек слабый и посредственный – хотя и не чуждый доброте и представлениям о чести.

13.Каренин - бездушное холодное существо, которое иногда почему-то способно на высокие поступки.
Набоков: Конечно, нельзя забыть о Каренине, муже главной героини, сухом, добропорядочном господине, жестоком в своих холодных добродетелях, идеальном государственном служащем, косном бюрократе, лицемере и тиране, охотно принимающем поддельную мораль своего круга. В иные минуты он способен на добрые порывы, на широкий жест, но быстро забывает об этом и ради них не может поступиться своей карьерой… Каренин прощает Вронского и пожимает ему руку с истинным христианским смирением и великодушием. Его искренность и доброта продлятся недолго, и когда Каренин попытается добиться развода (который не очень изменил бы его жизнь, но так много значит для Анны) и вдруг столкнется с неприятными осложнениями, он просто-напросто откажется действовать дальше, ни на минуту не задумавшись о том, что значит для Анны его отказ. Более того, он находит удовольствие в своей праведности.
Приведя в предыдущем пункте несколько рваных цитат, я не удержался, чтобы не процитировать здесь целиком тот кусок из Набокова, на основании которого, если я правильно понимаю, Натальей был сделан вывод об отношении Набокова к Каренину. Обратим внимание на следующие вещи. Во-первых, Наталья называет Каренина «существом», что не отвечает ни букве, ни духу набоковского абзаца. Набоков говорит о нём, как об идеальном государственном служащем, подчёркивая этим, что Каренину присущи все положительные черты госслужащего в той же степени, что и все отрицательные. С этой точки зрения можно было бы приписать Набокову слова о том, что все госслужащие являются «существами». Во-вторых, Каренин назван «бездушным», что, снова-таки, неверно. Каренин – просто человек, который старается сделать всё правильно. Я подчёркиваю: Каренин – это человек, который старается сделать всё правильно. И – об этом пишет Набоков – он может даже пренебречь своими принципами и попытаться помочь Анне, однако не будет в этом упорствовать, и, встретив трудности, просто забьёт. Так что он, с точки зрения Набокова, персонаж как минимум неоднозначный – тем более, что мы воспринимаем его (как и всех других) здесь сквозь тройную призму восприятия Натальей Воронцовой-Юрьевой восприятия Набокова восприятия Толстого этого персонажа. Об этом нельзя забывать – ведь, в сущности, Набоков анализирует здесь не столько самого Каренина, сколько те мысли, которые пытается через этого персонажа пытается донести до нас Лев Николаевич.

14.Каренин не способен на любовь.
15.Каренину глубоко плевать на Анну.
16.Каренин озабочен только своим положением в свете, а больше его ничего не интересует.
Набоков: Сама Анна назвала своего мужа святым.
В реальности, здесь нечего комментировать. Набоков просто ничего не говорит о том, на что способен, а на что не способен Каренин, и, собственно, крайне мало говорит о его чувствах и интересах вообще. Как в романе Толстого, так и в лекциях Набокова больше говорится о последовательности действий и распорядке жизни Каренина, чем о его чувствах, которые – если они у него есть – он тщательно скрывает. Но, так или иначе, в этом наборе утверждений Наталья противоречит сама себе, так как если «Каренин озабочен своим положением в обществе», он не может не быть озабочен и Анной, как важным фактором этого положения.

Мы видим, что Наталья позволяет себе смело расклеивать ярлыки и приписывать объекту её нападок – Владимиру Владимировичу Набокову – точку зрения, местами очень удалённую от того, о чём говорил он сам, причём говорил прямым текстом. Конечно, Наталья может воспользоваться здесь своим любимым приёмом, и заявить, что говорил он одно, а вот подразумевал совсем другое – но едва ли она на это осмелится после того, как я разберу этот приём в деталях.

Я – человек, рождённый в СССР, и отлично помню, как в улыбке Моны Лизы отражалась классовая борьба пролетариата. Думаю, об этом помнит и Наталья. Что ни капли не смущает её на протяжении всех ста страниц её опуса, где она старательно выдаёт свои домыслы за логические выводы.
Приём, которым Наталья создала свои 34 главы так называемого «анализа», состоит в следующем.
Мы берём некий текст, который нам надо интерпретировать. Берём произвольную интерпретацию, содержащую какие-то выводы (не имеет никакого значения, насколько эти выводы в действительности следуют из текста). Затем берём произвольный отрывок текста, в котором каким-то образом взаимодействуют персонажи. Этот отрывок надо процитировать, выделив в нём «ключевые слова», то есть абсолютно все слова, которые могут быть интерпретированы неоднозначно. Затем объясняем, каким образом из этих слов следует тот вывод, который мы хотим сделать – степень бредовости наших домыслов при этом значения не имеет. Теперь повторяем этот приём триста раз, разобрав все отрывки текста, которые содержат неоднозначные слова – и дело в шляпе.
Возьмём, в качестве иллюстрации, английскую народную сказку «Три поросёнка» (чтобы привязаться к какой-то текстологии, будем разбирать пересказ Сергея Михалкова). Пользуясь приёмом Натальи, я запросто смогу доказать, скажем, что Наф-Наф, на самом деле, кровожадный убийца.
Вот произвольный отрывок – диалог поросят:

«— Пора нам подумать о зиме, — сказал как-то Наф-Наф своим братьям, проснувшись рано утром. — Я весь дрожу от холода. Мы можем простудиться. Давайте построим дом и будем зимовать вместе под одной теплой крышей.
Но его братьям не хотелось браться за работу. Гораздо приятнее в последние теплые дни гулять и прыгать по лугу, чем рыть землю и таскать камни.
— Успеется! До зимы еще далеко. Мы еще погуляем, — сказал Ниф-Ниф и перекувырнулся через голову.
— Когда нужно будет, я сам построю себе дом, — сказал Нуф-Нуф и лег в лужу.
— Я тоже, — добавил Ниф-Ниф.
— Ну, как хотите. Тогда я буду один строить себе дом, — сказал Наф-Наф. — Я не буду вас дожидаться.»

Теперь мой анализ:

«Отрывок начинается со слов Наф-Нафа о том, что поросятам пора думать о зиме. В действительности, это очень интересная деталь: в то время, как остальные поросята стараются поддержать друг друга, движимые стремлением осчастливить своих братьев, Наф-Наф, тем не менее, отвлекает их от радости, и заставляет думать на максимально неприятную тему. В общем-то, это то же самое, что сказать счастливому человеку «Давай-ка вспомним, что шесть лет назад у тебя умерла мать», или «Не радуйся так, ты ведь тоже когда-нибудь заболеешь и умрёшь, помни об этом!». Причём, своё замечанием Наф-Наф умело маскирует под заботу, и даже замечание Ниф-Нифа о том, что до зимы ещё далеко, не останавливает его.
Уже здесь Наф-Наф предстаёт перед нами довольно коварным изгоем – он не только старается испортить своим братьям настроение, но и заранее очищает свою совесть в том, что в последствии просто оставит их на улице. «Не буду вас дожидаться», - говорит здесь Наф-Наф, тонко намекая на то, что на его помощь в дальнейшем они могут не рассчитывать.
В сущности, можно смело утверждать, что Наф-Наф уже здесь спланировал своё коварное убийство, и все последующие его действия были направлены лишь на то, чтоб заманить ничего не подозревающего волка в ужасную ловушку и убить его самым жестоким образом».

Таким же образом можно проанализировать всю сказку до конца, причём доказать можно не только злой умысел Наф-Нафа, но вообще всё, что угодно: от гомосексуализма поросят до предчувствия в этой сказке второй мировой войны.
Возьмём другой текст. Первый попавшийся найденный мною в сети «Справочник по физике» (автор мне неизвестен, но думаю, что аутентичность текста и точность цитаты никто под сомнение не поставит), произвольный отрывок:

«Парообразование происходит с поглощением энергии. Энергия расходуется на разрыв межмолекулярных связей. Различаются два вида парообразования: испарение – парообразование, происходящее при любой температуре со свободной поверхности жидкости и кипение – процесс парообразования во всём объёме жидкости при определённой температуре (температуре кипения). Это температура, при которой давление насыщенного пара в пузырьках внутри жидкости равно внешнему давлению.»

Мой анализ:

«Приведённый отрывок начинается с указания на то, что для парообразования нужна энергия. Какая незначительная, но тонкая деталь! Ведь все персонажи данной книги только то и делают, что поминутно накапливают или тратят энергию – и как другие трактовальщики могли не заметить этого, мне кажется просто невероятным!
Суть приведенного отрывка – в противопоставлении спокойному, тихому испарению другого вида парообразования – кипения. Автор старательно маскирует свою точку зрения, отвлекая нас на незначительные подробности кипения, привлекающего внимание незадачливого читателя гораздо больше: конечно, здесь и описание температуры, и обаятельные пузырьки, и всем нам хорошо знакомое внешнее давление. Однако истинный смысл этого отрывка в том, что для того, чтобы происходило испарение, у жидкости должна быть СВОБОДНАЯ поверхность (выделено мной). Как тонко намекает нам автор на отсутствие свободы при кровавом путинском режиме, как изящно, но явно излагает свою мысль!»

Ну и так далее. Думаю, понятно, что таким образом можно доказать любые мотивы этих пузырьков: от того, что они всего лишь стремились к свету, до жестокой борьбы за права чернокожего населения.
Обратите внимание! – я разобрал отрывки текстов достаточно однозначных и бесхитростных. Лев Николаевич же – художник в полном смысле этого слова, его роман прямо-таки насыщен двусмысленностями, многозначностями, всевозможными взглядами, вздохами и жестами. Это предоставляет нам широчайный простор для любых трактовок и спекуляций.

Тут толковый читатель сделает мне замечание. «Прекрасно», - скажет он, - «но что же Вы тогда предлагаете? Вообще не пытаться понять и интерпретировать роман Толстого? Или посчитать, что двух одинаковых трактовок быть не может, и не писать о нём?»
Ну, конечно же, нет. Понимать и интерпретировать роман нужно, более того – Лев Николаевич был по натуре своей моралист, и очень ясно давал понять своё отношение к тем или иным событиям, и свои выводы из происходящего. Поэтому надо не только пытаться составить своё мнение, но и найти изначальное понимание – точку зрения, заложенную в роман самим классиком. Но для этого необходимо прибегать к явным указаниям и логическим ходам, а не пытаться трактовать случайные вздохи персонажей и спекулировать, выдавая свои домыслы за авторский намёк.

В защиту Набокова - 2

В защиту Набокова - 3

Оперативно-розыскное.

2003-12-19T13:45:46Z

Зашёл в управление - поздравить ребят с наступающим праздником. Стоим с Женей на лестнице, о жизни нашей оперской (его - оперской, моей - гражданской) трепемся. Тут по лестнице спускается Скубицкий - старый знакомый, то ли старший, то ли важняк, кажется, и из третьего отдела, не помню точно. Спускается чуть ниже нас, потом, видимо, соображает, где это он меня видел, поворачивается и наглым оперским голосом спрашивает:
- Слышь? А чё это ты там пишешь в интернете?
- Я? - спрашиваю я, - а что это я пишу?
- Вот-вот, что это ты там пишешь?
Я мучительно соображаю, что это я мог писать такого крамольного про работу нашей мужественной милиции (потому что уличить меня в иной крамоле, кажется, сложно), но НИЧЕГО в голову не приходит.
- А что это я там пишу? - только и соображаю спросить я.
- Это ты меня спрашивешь? - ещё более наглым голосом спрашивает он, - Это я тебя спрашиваю!!! Что это ты там пишешь?
Я поворачиваюсь к Жене:
- Ты понимаешь, о чём он?
Женя отмороженно качает головой. Поворачиваюсь снова к Скубицкому:
- Чё, на понты берёшь? Я тебя спрашиваю - что я там пишу?
- Показать тебе распечатки из интернета? Люди смеются уже...
- Покажи!
- Ну хорошо, - кивает он, и спускается по лестнице дальше.

Самое неприятное в этой ситуации, что второй раз со времени увольнения я почувствовал себя вопиюще ГРАЖДАНСКИМ. То есть от одного только грозного голоса стал вспоминать за собой вину, которой нет и быть не могло. Но на всякий случай перевожу журнал в режим онли-френдз.